Синтезаторное вступление медленно расплылось по спальне.
Я разлепил глаза и какое-то время просто смотрел в потолок, слушая, как Шер выводит первый куплет.
— Алиса, — голос спросонья был хриплый, как будто чужой, — скажи честно, это твоя шутка?
— Это твой будильник, — жизнерадостно отозвалась колонка с тумбочки. — Ты сам его поставил двести сорок четыре дня назад, я тут ни при чём.
— Да помню я, что сам. Просто каждое утро надеюсь, что ты его втихаря поменяла.
— Могу поменять. Есть петушиный крик, очень бодрит. Поставить?
— Вот петушиного крика мне в жизни и не хватало.
— Значит, остаёмся на «I Got You Babe».
Я хмыкнул и сел на кровати. Когда-то я поставил эту песню будильником как иронию над самим собой. Ирония давно стёрлась, а песня осталась — как и всё остальное в этом расписании.
Часы показывали 6:45. Пятница, двадцать седьмое июня.
Утренний комплекс занял свои законные пятнадцать минут: четыре подхода отжиманий, пресс, полторы минуты планки и растяжка плеча, которую Ренат добавил после того, как я потянул связку на спарринге. Теперь я делаю её с той религиозностью, с которой другие читают утренние молитвы, — и, подозреваю, с большей пользой.
Тело работало как часы. Оно вообще оказалось единственным, что за последние два года стало только лучше, и в этом была какая-то злая ирония: чем меньше в твоей жизни остаётся людей, тем крепче пресс. Кто-нибудь когда-нибудь должен защитить по этому феномену диссертацию.
— Алиса, включи что-нибудь спокойное, фоновое.
— Поняла. Включаю эмбиент.
По квартире через умный дом растеклись мягкие переливы. Под них я принял душ, закончив контрастным, и, вытирая испарину с зеркала, посмотрел на себя. Провёл ладонью по подбородку — щетины ещё нет, не буду драть кожу понапрасну.
— В общем, всё в рамках допустимого, — сказал я отражению.
— Ты сегодня отлично выглядишь, — донеслось из спальни.
— Алиса, ты меня даже не видишь.
— Именно поэтому мне так легко делать тебе комплименты.
— Знаешь, это, пожалуй, самый честный женский ответ за последние годы.
— Я старалась, — довольно ответила колонка.
На кухне, пока молол кофе, я спросил про погоду.
— Плюс двадцать семь, солнечно, без осадков. Прекрасный день, между прочим. Люди в такую погоду берут отгул и едут на озеро.
— Угу. Люди вообще много чего делают в такую погоду.
— А ты, конечно, поедешь в офис.
— А я поеду в офис.
— Я почему-то так и думала.
Пока турка грелась, я разбил на сковородку три яйца, кинул тосты в тостер и открыл окно. Внизу разворачивалось то самое утро, которое обычно продают в рекламе ипотеки: прозрачное, тёплое, с длинными косыми тенями через весь двор. Кто-то шёл с кофе, кто-то с собакой, у кофейни напротив собралась очередь из троих.
Вздохнув от этой постеральной картинки и вспомнил о скором сдаче квартального отчёта и подсчёта KPI — и я морщился, как от старой мозоли: боли не сильно, но забыть о себе не даёт.
Жанна любила пройтись по моим «мозолям». Стебала каждый раз, когда я начинал ходить «с лицом грустного мопса» — это её формулировка. Год как расстались. Совместная жизнь и две карьеры оказались несовместимы — по крайней мере, так это звучало в финальной версии, отредактированной до приличия. Мы иногда созваниваемся. Может, стоит на выходных позвонить...
Щёлкнул тостер. На этом время, выделенное на рефлексию, закончилось.
— Алиса, — сказал я, намазывая тост, — как думаешь, сколько минут в день я разговариваю с живыми людьми? Не по работе.
Колонка помолчала — думала.
— У меня нет доступа к таким данным. Но со мной ты сегодня разговариваешь уже четыре
Опасные связи. Глава 6. Движуха