округляться. Я буквально видел, как в них проступает осознание. Она начала вспоминать. Сначала медленно, как сквозь туман — отдельные образы, лица, звуки. Потом быстрее, отчётливее. Её лицо залилось краской — от шеи до корней волос.
— Ой, бля-я-я-я... — прошептала она, и в этом шёпоте было столько всего: ужас, стыд, неверие. — Это... это всё было на самом деле? Эти парни... я им... я всем...
— Да, — кивнул я. Мой голос был спокойным, даже слишком. — Ты вела себя как самая конченая шлюха. Тебя ебла толпа мужиков. А я на всё это смотрел.
Она не сказала ни слова. Просто опустила голову и зарылась лицом в подушку. Её плечи задрожали. Я думал, она плачет от стыда. Я подошёл, хотел положить руку ей на спину, утешить.
— Ирин...
Но она перевернулась. И я увидел, что она не плачет. Она ухмыляется. Её губы, распухшие и всё ещё влажные, растянулись в какой-то долгой, сладкой, шлюшачьей усмешке.
— Бля-я-я-ядь... — протянула она с каким-то новым, незнакомым мне выражением. — Ну я и сучка...
В её голосе не было раскаяния. Только удивление. И что-то ещё. Что-то тёмное, глубокое. Она посмотрела на меня, и я увидел, как в её глазах стыд смешивается с чем-то другим. С возбуждением. Она вспоминала не только унижение — она вспоминала удовольствие.
— Лёш, есть что-то выпить? Мне пиздец как стыдно. Вино осталось?
— Да, сейчас налью.
Она громко, по-шлюшьи рассмеялась — хрипло, заливисто — и, постанывая от боли в мышцах, сказала:
— Я хочу в туалет, а мне пиздец стыдно выходить из купе.
Выпила полстакана вина залпом и поплелась в туалет, придерживаясь за стенки. Я смотрел ей вслед. Её походка была неровной, шаткой. Сорочка едва прикрывала задницу, и я видел, как её бёдра двигаются — всё ещё по-шлюшьи, вызывающе.
Она сходила, умылась, взбодрилась. Вернулась уже немного другим человеком — более собранным, но всё ещё с тем же лихорадочным блеском в глазах. Я принёс ей кофе из вагона-ресторана. Она сидела на нижней полке, подобрав ноги под себя, пила кофе и вино вперемешку и прятала глаза.
— Лёша, извини меня, пожалуйста, — сказала она тихо. — Я вчера пипец как напилась и вела себя как последняя блядь. Извини меня.
Я сел рядом. И мы просидели больше часа. Она почти допила вино, начала приходить в себя и расспрашивать. А я рассказывал ей всё, что произошло. Всё, что видел. Всё, что слышал. Она то опускала глаза, то краснела, то вдруг — смеялась. Смеялась над собой. Над тем, как она стояла на коленях. Над тем, как просила спермы. Над тем, как называла себя шлюхой.
Потом была остановка. Я собрался сходить на улицу покурить и заодно купить пивка — похмелиться. Ирина идти отказалась — сказала, что ещё не готова показываться людям на глаза.
Я вышел на перрон. Купил пиво в ларьке. Стою курю возле вагона, смотрю на сонный полустанок — маленькое здание вокзала, пара ларьков, пыльная площадь. И тут ко мне подходят Дима и ещё один парень с вчерашнего вечера. Оба ухмыляются.
— Здорово! — Дима хлопнул меня по плечу. — Ну, бля, вчера пиздец было! — они заржали. — Как там шлюшка твоя, живая?
— Да, в купе сидит, стыдно ей пиздец, выходить стесняется.
— Да ладно, что! — Дима махнул рукой. — Она огонь вчера была. Редко такую встретишь. И по ней не скажешь, что она такая. Молодец баба, столько пацанов она вчера обрадовала. Мы чуть позже к вам зайдём, поддержим её, чтобы не переживала.
Я вернулся в купе. Ирина сидела на полке, поджав ноги, с
Соня - Отсосоня