— Идём, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, сбивчиво.
Они переглянулись и пошли за мной. Я повёл их к дивану — тому самому, широкому, мягкому, на котором мы вчера вечером сидели втроём, смотрели какой-то старый фильм, пили чай и смеялись. Я помнил, как Настя сидела, поджав ноги, как Яна лежала на боку, как я чувствовал себя почти частью этой маленькой семьи, почти своим, почти защитником. Тогда я думал, что это самое тёплое, что может быть этим летом. Я ошибался.
Теперь на этом же диване, в этом же мягком свете лампы, я садился на край, и они опускались рядом — по бокам, прижимаясь ко мне своими горячими телами. Я чувствовал, как их кожа касается моей, как их дыхание смешивается с моим, как всё, что было вчера, превращается в далёкое, почти нереальное воспоминание. Я целовал Настю — её шею, ключицы, плечи, спускаясь к вырезу сарафана, чувствуя, как её дыхание становится глубже, как её пальцы впиваются в мою спину, как её грудь прижимается к моей груди.
Я слышал, как она тихо стонет, когда мои губы касаются её кожи, как её тело поддаётся мне, как она откидывает голову, открывая шею для моих поцелуев. Яна в это время целовала мою грудь, проводила языком по соскам, спускалась ниже, к животу, не давая мне забыть о её присутствии. Её губы были горячими, влажными, и я чувствовал, как её пальцы скользят по моим бёдрам, как она дразнит меня, как она заставляет меня хотеть её не меньше, чем Настю.
Я расстегнул сарафан Насти, и он упал с её плеч, оставляя её в белом кружевном белье — маленьком, почти прозрачном, таком, что я видел всё, что скрывалось под ним. Тонкая ткань облегала её грудь, просвечивая там, где темнели соски, и я чувствовал, как воздух между нами становится плотнее, тяжелее, как её дыхание ускоряется. Я стоял перед ней, глядя на то, как белый кружевной бюстгальтер едва прикрывает её упругую грудь, как она поднимается и опускается с каждым её вздохом.
Я медленно протянул руку, задержал пальцы на тонкой бретельке и, не торопясь, сдвинул её с плеча. Она не сопротивлялась — она смотрела на меня, и в её глазах был тот самый вызов, с которым она вошла в эту комнату. Я сдвинул вторую бретельку, и лифчик соскользнул вниз, открывая её груди, — идеальной формы, упругие, с тёмными, набухшими сосками, уже твёрдыми от возбуждения. Я не сводил с них взгляда, чувствуя, как они манят, как просят моего прикосновения. Я провёл пальцами по её ключицам, по шее, спускаясь ниже, касаясь её кожи, чувствуя, как она горит под моими пальцами, как покрывается мурашками от моего дыхания. Я взял один сосок в рот, и она застонала, запрокинув голову, её пальцы впились в мои волосы, её дыхание стало прерывистым. Я ласкал её языком, чувствуя, как она тает, как её тело поддаётся мне, как она откидывается назад, открываясь для моих губ.
Я опустил руки к её бёдрам, пальцами скользнул под резинку трусиков, чувствуя, как её кожа напрягается в ожидании. Она подняла бёдра, помогая мне снять их, и кружево скользнуло по её ногам, спускаясь к коленям, к лодыжкам, пока не упало на пол. Настя стояла передо мной обнажённая — полностью, беззащитно, открыто. Её тело было стройным, с тонкой талией, которая резко расширялась в бёдра, и длинными, гладкими ногами. Её лобок был идеально гладким, аккуратно выбритым, и я видел, как влажный блеск уже проступает между её бёдер, как она хочет меня, как её
Маша и три ?медведя?