твёрдо и уверенно. — Мы вашу проблему изучили. Контакты нашли. Протокол... исчез. Никаких бумаг в институт не уйдёт.
— Спасибо вам огромное, дяденьки полицейские! — за обеих тут же выпалила Полина. Её подруги закивали с такой благодарностью, что, казалось, вот-вот заплачут. Их глаза наполнились влагой, и я видел, как они с облегчением выдохнули.
— Спасибо – это, конечно, хорошо, — вмешался Иван, его голос прозвучал снисходительно-деловито. Он откинулся на спинку дивана, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, обнажая шею, и посмотрел на девушек с лёгкой усмешкой. — Но, понимаете, такие вопросы... они требуют определённых усилий. И определённой... благодарности.
— Мы готовы! — почти хором ответили Жанна и Карина. В их голосах не было и тени сомнения, только решимость испуганных, но прагматичных девочек, видевших единственный выход. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри нарастает предвкушение.
— Ну, раз готовы, не будем время терять, — сказал Иван, жестом указывая на душевую. — Полина, проследи, чтобы девушки подготовились. Знаешь, где полотенца.
Троица, перешёптываясь и хихикая, скрылась за перегородкой. Послышался шум воды, смех, звонкие голоса. Мы с Иваном переглянулись. В его глазах горел знакомый огонёк азарта. Он подошёл к столу, налил ещё по капельке коньяка, и мы молча выпили, чувствуя, как алкоголь разливается по телу, усиливая ожидание.
— Рыженькая — твоя, для начала, а пышная – моя, — беззвучно прошептал он, показывая глазами на душевую. — А Полина... как карта ляжет.
— Договорились, — кивнул я, чувствуя, как сердце забилось чаще. Хрупкость Жанны манила меня сильнее, чем соблазнительные формы Карины. В ней было что-то невинное, почти детское, что хотелось развратить, сломать, заставить подчиниться.
Через десять минут они вышли. Все трое были укутаны в большие банные полотенца с капюшонами, как в спа-салонах. Босые ноги ступали по мягкому ковру беззвучно, оставляя едва заметные влажные следы. Они выстроились перед нами — мы сидели на диване, они стояли — как на смотру, их лица были свежими, без макияжа, и от этого они казались ещё моложе и беззащитнее.
— Ну что, красавицы, — сказала Полина, и в её голосе зазвучали нотки сутенёрского задора, который она явно переняла у нас. — Покажем дяденькам полицейским, за что они за нас заступились? На раз-два! Раз! Два!
Они синхронно, с каким-то наигранным блеском в глазах, дёрнули за полотенца. Ткань соскользнула и упала к их ногам. Три обнажённых тела предстали перед нами.
Жанна и Карина были полностью голы. У обеих лобки были аккуратно подстрижены маленькими, модными треугольничками, которые подчёркивали их юность и ухоженность. Контраст был поразителен. Карина была воплощением чувственности: тяжёлые, сочные груди с большими тёмными ареолами, которые слегка подрагивали от её дыхания, мягкий, округлый живот, мощные бёдра и шикарная, круглая, как персик, попа. Она стояла, чуть выпятив бёдра, словно позируя для фотосессии, и я видел, как её кожа блестит в свете торшера. Жанна же была подобна фарфоровой статуэтке: бледная, почти прозрачная кожа, на которой чётко проступали веснушки на плечах и груди. Её грудь была маленькой, с острыми, нежно-розовыми сосками, которые уже начали твердеть от прохладного воздуха. Её фигура — это линии и углы: острые ключицы, впалый живот, узкие бёдра с маленькой, но удивительно симметричной и упругой попкой. Она стояла, слегка сутулясь, пытаясь прикрыться руками, но это только подчёркивало её хрупкость и беззащитность.
На Полине же остались чёрные кружевные трусики. Она поймала наш удивлённый взгляд и виновато улыбнулась.
— У меня, это... женские дни, — пояснила она, покраснев, и я видел, как её щёки залились румянцем. — Но я всё равно тут. Могу... ну, вы знаете. Пососать, помочь.
Как во мне родилась рабыня