в кулаке и, не глядя, отбросил в сторону, на бетонный пол. Тот шлёпнулся влажным звуком и замер у ножки стола. Я слышал, как он, тяжело дыша, откинулся на спинку дивана, его тело, наконец, расслабилось после этой бури. Я смотрел на него, на Юлю, на Полину, и я чувствовал, как внутри меня поднимается смесь удовлетворения и странной, почти болезненной пустоты, которая всегда появлялась после таких моментов, когда мы брали своё, но оставляли за собой только тишину и запах секса, который медленно рассеивался в воздухе гаража.
Он отпустил её. Юля, как тряпичная кукла, у которой выдернули нитки, распласталась на диване, её тело было неподвижно, только грудь, полная и упругая, вздымалась от тяжёлого, прерывистого дыхания. Она лежала неподвижно, разбитая, покрытая потом, слюной и спермой, её волосы прилипли к вискам, и я видел, как её пальцы, безвольно лежащие на животе, слегка подрагивают, словно она всё ещё чувствовала нас внутри себя. Я смотрел на неё, на её лицо, которое было спокойным, почти отрешённым, и я чувствовал, как внутри меня поднимается смесь удовлетворения и пустоты, как два противоположных чувства борются в моей груди, не давая мне покоя.
Тишина. Тяжёлое дыхание, которое постепенно выравнивается. Запах секса, пота, спермы и коньяка, который смешивался в воздухе, создавая тот самый, знакомый аромат, который всегда оставался после таких ночей — густой, терпкий, почти осязаемый. Я смотрел на диван, на Юлю, на Ивана, и я чувствовал, как эта тишина, эта — Дяденьки полицейские, — сказала она, и в её голосе звучала уже привычная деловитость, смешанная с той самой, знакомой мне игривостью, которая появлялась у неё, когда она чувствовала себя в своей тарелке, — а у вас есть что-нибудь выпить? Водочки, коньячку, ликёра? Горлышко пересохло.
Она стояла перед нами, её тело всё ещё было влажным после душа, и я видел, как капли воды стекают по её шее, исчезая за воротом балахона. Её глаза блестели, и я чувствовал, как в этом блеске смешиваются усталость и довольство, как два противоположных чувства борются в ней, создавая ту самую, знакомую мне искорку.
— А не рано вам ещё? — удивился я, хотя запах алкоголя от них говорил сам за себя, и я чувствовал, как он смешивается с запахом секса, создавая тот самый, знакомый коктейль, который всегда оставался после таких ночей.
— Сперму глотать уже взрослые, а ликёра попить ещё молодые? — парировала Полина с вызывающей улыбкой, и я невольно улыбнулся в ответ, чувствуя, как эта её дерзость, эта её способность находить слова в любой ситуации, даже самой нелепой, заставляет меня забывать о том, что только что произошло.
Иван, уже пришедший в себя, рассмеялся. Его смех, низкий и хриплый, заполнил тишину гаража, и я слышал, как он, потянувшись, достал из-под стола початую бутылку коньяка и четыре стопки, которые всегда лежали у него в баре наготове. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, и я видел, как он, с наслаждением, откручивает пробку, чувствуя запах тёмного, терпкого напитка.
— Да, пожалуйста, — сказал он, наливая, и я слышал, как коньяк, тёмный и терпкий, булькает, наполняя стопки, как его аромат, густой и тягучий, смешивается с запахом секса, пота и их духов, создавая тот самый, уникальный запах, который всегда оставался в гараже после таких вечеров. — Настоящий коньяк… Всё для вас…
Он протянул стопки девушкам, и я видел, как их пальцы, всё ещё слегка дрожащие, сжимают прозрачные стаканчики, как они, переглянувшись, подносят их к губам. Они выпили залпом, и я видел, как коньяк, тёмный и терпкий, обжигает их горло, как они,
Мой 1 раз