в гардеробной и скрестив руки на груди. — Вешалки должны висеть на одном расстоянии друг от друга. И не смей мять ткань.
Я развешивал её шёлк, бархат, кружево, вдыхая тонкий аромат её духов, оставшийся на материи. Мои руки дрожали, когда я касался её одежды. Я представлял, как это платье облегает её тело, как она ходит в нём по дому, как её ноги ступают в этих туфлях, которые я расставлял на полках в идеальном порядке.
Наконец мы закончили. Все коробки были опустошены, гардеробная сияла. Алина прошла в гостиную, устало опустилась в большое кожаное кресло у камина, скинула с ног туфли и вытянула свои длинные ноги. Она была босиком. Я замер в дверях, глядя на неё. На её бледные ступни с аккуратным педикюром. На её властную позу. На её уставшее, но прекрасное лицо.
Настал момент.
Я сделал шаг вперёд, потом второй. Сердце колотилось где-то в горле, руки взмокли от пота, но я знал — назад дороги нет. Я вышел на середину гостиной, туда, где тусклый свет люстры падал на паркет, и медленно, как делали рыцари перед королевами в древности, опустился на оба колена.
Я встал на колени перед ней.
Алина подняла бровь, но её лицо осталось бесстрастным. Она откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди и стала ждать. В её взгляде читалось лёгкое любопытство, смешанное с привычным высокомерием.
— Госпожа Алина, — начал я, и мой голос дрогнул, но я взял себя в руки. — Я должен сказать вам то, что долго созревало в моей душе.
Она молчала, только чуть наклонила голову, давая мне понять, что слушает.
— Вы знаете, что я остался без матери. Она ушла. И отец остался один. Он был сломлен, уничтожен. Но когда вы появились в нашем доме, я увидел, как он ожил. Я увидел, как он преклоняется перед вами. Как он ловит каждое ваше слово. Как он готов отдать вам всё.
Я сделал паузу, собираясь с мыслями.
— Но вы должны знать, Госпожа. Что в этом доме у вас будет не один раб. А два.
Тень улыбки скользнула по её губам. Она по-прежнему молчала, но в её глазах зажглась искра интереса.
— Я видел, как мой отец стоял на коленях перед моей матерью, — продолжил я, глядя ей прямо в глаза, хотя внутри всё дрожало. — Я видел, как он умолял её, как целовал её ноги. И я не чувствовал отвращения. Я чувствовал зависть. Потому что он был честен с собой. Он признавал свою природу. Он был рабом по крови.
— Твой отец — хороший мужчина, — тихо сказала Алина. — Он знает, как обращаться с женщиной.
— Он знает, — кивнул я. — Но и я знаю. Я знаю, что женщина — это высшее существо. Что мы, мужчины, созданы служить. Что наша сила, наш ум, наши деньги — всё это не имеет смысла, если мы не посвящаем это женщине. Если мы не лежим у её ног.
Я перевёл дыхание. Слова лились потоком, я уже не контролировал их, они рвались наружу сами.
— Вы стали частью нашей семьи. Вы станете моей мачехой. Но для меня вы больше, чем мачеха. Для меня вы — Госпожа. Я не хочу быть вашим пасынком, который просто живёт в этом доме. Я хочу быть вашим рабом. Вашим верным слугой. Я готов выполнять любые ваши приказы. Молчать, когда нужно молчать. Говорить, когда вы прикажете. Я готов стоять перед вами на коленях и целовать следы ваших ног.
Я замолчал на мгновение, глядя на её ступни, которые отдыхали на ковре. Они казались
Студенческий пикник