меня. Ты становишься моим инкубатором». Гель на животе — ледяной, пахнет химией. Я чувствовала, как он растекается по коже, смешиваясь с запахом его кожи на моей ладони.
Перенесли четырнадцать эмбрионов. Четырнадцать маленьких возможностей. Если повезёт, выживет больше, чем у любой обычной женщины.
А потом была тишина.
Полтора месяца, которые не помещались в календарь — только в тяжёлое, налитое свинцом терпение. Я лежала на боку, на спине, на том единственном боку, который репродуктивная программа считала правильным, и слушала собственное тело: не шевеление, не толчки — только глухую, напряжённую пустоту, которая ждала, чтобы её заполнили. Или не заполнили.
Каждое утро я просыпалась с одной мыслью, острой, как заноза под ногтём: живы? Я прикладывала ладонь к плоскому животу, вдавливала пальцы, сильнее, почти до боли, пытаясь уловить хоть что-то — дрожь, пульс, эхо чужого сердцебиения. Ничего. Только мой собственный страх, пульсирующий в кончиках пальцев, и тишина, которая была плотнее геля на УЗИ. Он не говорил, что чувствует. Я не спрашивала. Мы ждали вместе — его рука на моей руке, его дыхание в такт моему сбитому пульсу, его молчание, которое весило больше, чем любое обещание.
Я считала дни. Не вслух — внутри, как считают удары собственного сердца, когда боишься, что следующего не будет. Сорок два дня. Сорок два утра, когда я просыпалась и первым делом касалась живота, проверяя, не появилось ли там что-то, что даст мне право дышать глубже. Сорок две ночи, когда я лежала без сна и представляла, как они — если они есть — делятся, растут, встраиваются в мою кровь, делают моё тело своим домом.
А потом пришло время УЗИ.
Я лежала с задранной футболкой. Гель холодил кожу. Датчик скользил медленно, слишком медленно. Врач считала что-то на экране, беззвучно шевеля губами. Тишина стояла такая плотная, что я слышала, как гель пузырится под датчиком, а собственное сердце колотилось где-то в горле, отсчитывая секунды до приговора. Хозяин держал меня за руку, большим пальцем поглаживал костяшки — единственное движение в комнате.
«Ну что ж, — сказала врач наконец. — Один... два... — вела указкой по экрану. — Семь... восемь. Прижилось восемь.»
Палец, который до этой секунды ровно скользил по моим костяшкам, вдруг замер — на полудвижении, будто забыл, чем занят. Я скосила глаза: на его скуле один раз дёрнулся желвак и тут же разгладился, словно он сам себе запретил это движение. Хватка на моей руке стала крепче — не больно, но безоговорочно, — а дыхание за плечом, которое я слышала щекой, отстало на полтакта от того ровного счёта, каким он обычно дышал при мне.
Цифра «восемь» вошла в меня не через уши — через живот, через диафрагму, через мышцы, которые вдруг стянуло жёстким, горячим комом.
Он говорил о пяти, о шести — как о пределе, на который можно рассчитывать. Моё тело дало восемь. Больше, чем он мечтал. Я — единственная, кто смогла
Я выгнулась на кушетке, насколько позволяли стремена, и вцепилась в его руку, Не от боли, а оттого, что внутри, там, где ещё секунду назад жил страх, вдруг распустился тугой, горячий узел. Не ужас. Это была гордость. Чистая, животная, непозволительная — и оттого ещё более сладкая
А потом пришёл запах. Мой собственный, резкий, смешанный с хлором и химическим гелем. Под ягодицами расползалось влажное пятно на бумажной простыне — горячее, липкое, неоспоримое. Врач не подала виду. Может, не заметила. А может, в этой клинике не принято замечать, когда пациентка кончает от новости, что внутри неё — восемь чужих жизней.
Теперь я нечто большее, чем женщина. Вместилище восьми. Орган. Целая вселенная,
Игра