за ними наблюдают. Потом голоса — несколько сразу, перебивающих друг друга, горланящих что-то нестройное, весёлое, с гитарным перебором, который доносился откуда-то снизу. Я приподнялась в кресле, насколько позволял живот, и увидела их: компания парней и девчонок, лет по восемнадцать-двадцать, в ярких куртках, с бутылками в руках, с шапками, сдвинутыми набекрень. Они шли прямо под моим окном, толкая друг друга, смеясь, не глядя по сторонам. Один из них, высокий, с распущенными волосами, вдруг запрокинул голову и заорал что-то неразборчивое, но такое счастливое, что у меня перехватило дыхание.
Они были живыми. Настоящими. Теми, кто может просто выйти из дома, не думая, поместится ли в дверной проём. Теми, у кого есть имена, а не функции. Теми, кто не знает, что такое «восемь сердец» под рёбрами.
Я смотрела на них, и внутри, там, где последние месяцы была только глухая, покорная тишина, что-то дёрнулось. Остро, как заноза под ногтём. Я вдруг вспомнила, как пахнет утренний кофе в маленькой кофейне рядом с общежитием. Как смеётся Лиза. Как мои собственные ноги, ещё не знавшие тяжести восьми жизней, легко несли меня по мокрому асфальту, и я ни о чём не думала.
И тогда — не мыслью, а судорогой в пальцах — меня потянуло к телефону.
Он лежал в ящике тумбочки, там, где я спрятала его в тот день, когда решила, что больше не хочу никому отвечать. Теперь я вытащила его дрожащими руками, нажала на кнопку — экран зажёгся холодным, равнодушным светом. Пальцы сами, быстрее, чем я успела подумать, нашли имя в списке контактов. Лиза. Я нажала вызов, и только когда в трубке раздались гудки, поняла, что сделала это.
Я нажала «вызов».
В трубке было пусто. Не гудки, не автоответчик — просто тишина. Такая плотная, что я слышала, как бьётся моё сердце в горле. Я посмотрела на экран: «Абонент временно недоступен».
Я сидела с телефоном в руке, глядя на бесполезный список контактов, и чувствовала, как внутри, там, где ещё секунду назад была надежда, разрастается холодная, липкая пустота. Мне некуда было звонить. Мне некому было сказать «помоги». Я сама перерезала все нити, которыми была привязана к миру за этим окном. И теперь, когда я захотела уйти, у меня не осталось даже того, кто мог бы спросить: «Ты где?»
И тогда — не от отчаяния, а от бессмысленной, животной потребности доказать себе, что я ещё существую, — я встала. Живот качнулся вперёд, и я едва не упала, вцепившись в подлокотник. Но я встала. Потому что внутри, где-то глубоко под слоями мышц, костей и восьми бьющихся сердец, ещё жила та, прежняя, которая могла хотя бы попробовать.
Я пошла к двери. Каждый шаг давался через усилие — бёдра разъезжались, позвоночник ныл, живот тянул вниз так, что казалось, ещё мгновение — и он оторвётся от меня, ляжет на пол отдельным грузом. Но я шла. Потому что если я не сделаю это сейчас — если не проверю, могу ли я вообще покинуть этот дом, — то никогда уже не смогу.
Дошла. Взялась за ручку, потянула на себя — и застряла. Плечо вошло в косяк, как поршень в цилиндр, плотно, без зазора. Попыталась развернуться боком, привычным движением, которым теперь входила в любой проём, но живот перевесил, и я покачнулась, вцепившись в ручку обеими руками. Восемь внутри завозились возмущённо — им не понравилась поза.
И в этот момент, когда я стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как дверной проём сжимается вокруг меня чужой, равнодушной рамкой, я поняла окончательно: я не пройду.
Мой первый опыт с Трансексуалом