окна, голая, с капелькой молока, застывшей на соске, и смотрела, как она исчезает за поворотом. Расстояние было маленьким — я могла бы выбежать, постучать в стекло. Но дверь не открывалась без команды. Я знала это уже по опыту. И даже если бы открылась — на морозе, в снегу, без одежды, я бы умерла быстрее, чем они успели бы обернуться. Они были рядом и на расстоянии вечности одновременно.
Я не сразу поняла, что стена за спиной откликнулась первой: боковым зрением поймала лишь перемену света — как от набежавшей за окном тучи — хотя небо было чистым. Обернулась. Там, где секунду назад была ровная белизна, теперь разливался тусклый лиловый — глубокий, сумеречный, — цвет, который Дом, видимо, отвёл тому, что происходило во мне. Сверху потёк тихий звук: не мелодия в привычном смысле, а протяжные, размытые ноты, из тех, что включают перед уколом, чтобы тело не сопротивлялось. Я смотрела, как лиловый неспешно наливается синим, точно впитывает то, что я не решалась назвать вслух: тоску по чужому смеху, зависть к чужому морозу на чьих-то щеках. И с каждой минутой этого безмолвного разговора со стеной тоска и правда становилась тише, размытее — её выдаивали из меня так же ровно, как молоко из груди. Я попробовала разозлиться на это. Злости не нашла: стена забрала и её.
Дом кормил меня по расписанию. Холодильник открывался сам, выдавая контейнеры с едой — пресной, тёплой, безвкусной. Бутылка с раствором стояла на столике, и каждые пятнадцать минут голос напоминал:
«Примите жидкость.»
Я брала бутылку, пила, ставила обратно. Иногда я пыталась пропустить — не взять вовсе. Ошейник начинал вибрировать, сперва слабо, потом настойчивее, и голос повторял:
«Зафиксирован дефицит жидкости. Примите жидкость. Дверь кухни будет заблокирована до выполнения.»
Я проверяла. Подходила к двери кухни — она не поддавалась. Я пила, и тогда дверь открывалась с тихим щелчком, точно ничего и не было.
Через неделю я перестала пробовать. Тело само тянулось к бутылке при первом же напоминании. Я не решала пить — рука поднималась, горло сглатывало, и ошейник замолкал. Я стала частью цикла, винтиком в программе, которая не знала ни жалости, ни гнева.
Грудь болела по-прежнему. Теперь доение происходило строго по часам — три раза в день, в одно и то же время. Голос говорил:
«Подготовка к доению. Сядьте в кресло. Пристегните чашки.»
Я садилась, наклонялась вперёд, застёгивала аппарат. Чашки втягивали соски, и молоко шло ровными струями, без его рук, без его языка, без его дыхания над ухом. Я смотрела, как белая жидкость заполняет пластиковую ёмкость, и не чувствовала ничего — ни облегчения, ни стыда, ни гордости. Только пустоту, которая становилась привычкой. Иногда, в середине сеанса, мне казалось, что я слышу его голос — тот самый, живой, с хрипотцой и лёгкой усмешкой. Но когда я открывала глаза, в комнате было тихо, только гул насоса и свет ламп, который автоматически приглушался в часы отдыха.
Он приехал впервые через десять дней. Я узнала о его приезде не по звуку машины — голос объявил:
«Прибытие. Приготовьтесь к встрече.»
Я стояла у двери, как велели, руки по швам, грудь обнажена. Он вошёл, стряхивая снег с плеч, и посмотрел на меня с тем же холодным любопытством, что и в первый раз в кафе. Я хотела шагнуть к нему, коснуться, почувствовать тепло его рук, но не могла пошевелиться — программа ещё не сняла команду «стой».
«Здравствуй, инкубатор, — сказал он, точно не было этих дней. — Как ты?»
Я открыла рот, но слова застряли в горле. Я хотела сказать «я скучала», «я боюсь», «я больше
Взорванный свет или Максим и Маргарита. Части 2, 3