пальцев. Я стою на середине комнаты, между кроватью и дверью, между ним и ничем.
И тогда я поворачиваюсь. Не к выходу. К нему. К кровати. К тому месту, где меня ждёт не свобода, а освобождение — от выбора, от сомнений, от иллюзии, что я могу быть кем-то ещё, кроме того, кем стала.
— Я остаюсь, — говорю я, и голос звучит низко, хрипло, почти с вызовом. — Не потому, что ты приказал. Не потому, что Дом велит. А потому что я хочу. Я хочу быть твоей коровой, твоим инкубатором, твоей функцией. Я хочу, чтобы меня доили, наполняли, растягивали — и чтобы я знала, что это я выбрала. Что это моя воля — отдать свою волю.
Я делаю шаг к кровати, и в этом шаге есть что-то новое: не покорность, а утверждение. Мои бёдра сами раздвигаются, грудь наливается тяжестью, и я чувствую, как между ног становится влажно и горячо — от одной только мысли, что я добровольно возвращаюсь в цепи.
И тогда из динамика раздаётся голос Дома — будничный, почти ласковый, но теперь он звучит для меня как обещание, а не как приказ:
— Время сна через десять минут.
Я улыбаюсь. Не смирённо — торжествующе. Потому что я приняла это решение сама, и оно правильное. Я иду к кровати, ложусь на спину, развожу ноги — и смотрю на него, на потолок, на камеры, на всё, что держит меня, и шепчу:
Горький опыт