назывался, это, старый хозяин Гривус был; англиец.
Альфия тряхнул головой и перевёл дух. Он был ошеломлён. Ничего подобного ему слышать ещё не приходилось. Он ни за что не поверил бы, что старик с рядовой внешностью, ничем не примечательный, способен на такой рассказ, который он только что выслушал. Больше всего его поразило достоинство именинника. Дед ничуть не стыдился пастьбы, в этом равняясь эллинским героям. Он не лебезил перед столичным гостем, не плёл козни с целью заполучить что-то, но и не подавлял никого младше себя. Его речь была как бы обрамлением пира, как бы холстом, по которому остальные поколения вольны были изображать свои собственные речи.
— Ну, дедушка, - звонко сказала смешливая молодая амирина тётя, - Поздравляем тебя с днём рождения. Все войны прошёл, долгих лет тебе жизни.
— Поздравляем, поздравляем, - громко поддержали её остальные, приподнимая в стаканах вино.
Выпили вина, стали есть жаркое из утки. Салатов было много, они все были просты, из овощей с зеленью, на духмяном растительном масле. Хлеб был пшеничный, белый, свежий. Альфия решил больше не пить, чтобы ничего не пропустить нынешним невероятным вечером.
— И ото от этого, от дороги большое то, что этот, эээ... здание, - рассказывал старый воин. - Мы били фундамент. Фундамент били.
А там стояло паровые эти... маховики стояли. В одном маховику, - половина маховика, - шестьсот пудов было, и белые его вывозили, и... значить, это, у... ис кладбищенской горы. Как до половины дошли, а тут махновцы, это всё. Как бросили они, так они его не вывезли; вот. Ну, бьём этот... Голодовка, блядь... Да! в окна смотрим, везут баланду на этом, на линейке. Это всё...
«Везут! Везут!» И тогда начинають баланду, понимаешь ли, это...
Когда так бьём, как прибегает, понимаешь ли, прораб: «Бросайте! Бросайте, идёмте!»
Нас там было - сколько? - человек восемь. Да.
«Бросайте, идёмте за мной!»
Бросили мы, проходим у главный цех; да. В главный цех пришли.
«Берите метёлки!»
Взяли метёлки, понимаешь. А там бумага, это всё, лес лежит штабелями, ничего ж, машин, ничего не было. И давай, это, мести.
Только подмели, понимаешь, это всё, когда заявляется, понимаешь ли. С портфелем в кожаном пальте; вот. Начальник главка, военного. Баранов по фамилии; вот. Никаких у его различий, ничего. А за ним, понимаешь ли, пячутся дяди отакие — две-три ромбы, две-три ромбы. Сзади за ним идёт.
Он вышел, зашёл в цех, это, посмотрел обошёл, потом на западную сторону вышел, - а на западной стороне, там было, это... этот... обрыв, такой, до самого берега моря.
И вот он прошёл туда, вот; вернулся обратно, уже он не в цех и не в городе, не в город, а прямо его на этих, машинах на аэродром, на самолёт, и всё. Он приехал в Москву и сделал правительству доклад об этом. Здесь такие здание как ото должны были шешнадцать штук ещё выстроить. И гидросамолёты делать. И он сделал доклад правительству, правительство одобрило это; и потом он летел между Москвой и Харьковом, потерпелся самолёт, он погиб, и так всё дело и замёрло.
Вот, вам я точно говорю. Это меня просили отето вот летом как старого кадровика, ещё никого нема. Специально у них, нехай Клава скажет, пришли за мной; вот. Никого нема, вот, из старых, этих.
И меня просили, я пришёл, и перед всеми я делал доклад.
Альфия переглянулся с Амирой. Прохлада спустилась на сад, стало смеркаться. Лица становились не видны, и оттого в сумерках беседы становились задушевные, ведь в темноте не так стыдно, как днём. Альфия слышал разговоры, но не видел, как эти разговоры рождаются на губах.
Утренняя пробежка