как Иса — не творение, а рождение. Иса родился; и, как всякий ребёнок, как всякий зародыш, Иса на седьмой день от зачатия подплыл к стенке матки и укрепился на ней, и провёл сорок недель в материнском животе, вырастая, пока с водами потопа не выплыл на свет, спасшись из погубленного Богом первого мира. Таким образом, окружающий мир Иса воспринимал не по книге творения, а по собственным ощущениям. Создание тверди, разделяющей верхнюю воду от нижней воды, Иса пережил в околоплодных водах, как и положено всякому рождаемому, а не сотворённому.
Громкий трезвон раздался снаружи, Амира приблизил голову к стеклу и воскликнул:
— Прости меня, роза Гулистана, но я должна выплыть на свет на краткое мгновение! Но что оно сравнительно с вечностью Бога!
Амира с сожалением отложил вилку и выбежал. Альфия затуманенным взором смотрел за окно. Дети в малоштанах лазили по двум двухколёсникам, прицепленным к тополю, и дёргали звонки на все лады. Альфия рассмеялся. Он увидел, как подбежал, топая ногами, Амира с расставленными руками. Дети бросились врассыпную, а Амира звал их, уверяя, что любит и покатает. Потом он повернулся к окну, положил ладонь на сердце и быстро пошёл обратно.
— Теперь, о мой соловей из Шираза, я лучше поняла инджил. - глаза Амиры были серьёзными. - Что же ты скажешь о зачатии самого Исы? Ведь и все поколения зародышей до него цеплялись в первую свою субботу к стенке матки.
— Святой дух. Марьям, его мать, не знала мужчины, но после беседы с ангелом на неё снизошла сила Всевышнего, и потому рождаемый в ней был свят. Вот почему Бог сотворил свет в первый день: потому что Иса свят.
Никто из нас не помнит своего рождения. О своём рождении мы всё повторяем за рассказами родителей или там повивальных бабок, дедушек и бабушек. Стало быть, мы не знаем, но верим. Значит, верить мы можем. И потому нам и необходимо рождение свыше, от святого духа.
— Альфия! А вот близость наша необычная, это, наверное, плохо?
— Ну... Если бы мы были ангелами, мы бы были духами. Но мы не ангелы, а люди, и у нас есть плоть. О плоти нам надо заботиться. Только бы эту заботу не превратить в страсть. А я и не так уж сладострастница, знаешь. Просто я уже второй день живу по-человечески. Обычно в Москве я ужасно страдаю, нервничаю, у меня какие-то то и дело страхи, уныние. А ты меня перепахала, можно сказать. Очень глубоко, все страхи выворотила наружу. Это странно, так дружить, как мы на косе, но мне эта дружба очень нужна. А тебе?
— Мне, как и тебе, - произнёс Амира дрогнувшим голосом, пряча глаза, обрадовавшись, что девушка с передником пришла из кухни, - Сколько с нас?
— Тридцать копеек.
Амира, переведя дух, занялся своим кошельком, отсчитывая монеты, потому что при альфииных словах его охватила такая жалость, такое сочувствие, что слёзы подступили к глазам, и он рад был скрыть слабость, неподобающую младшему сержанту.
Из прибора на стене зазвучала песня «Девочке из Мензелинска», и Амира с Альфиёй сошли с корабля на землю.
— А знаешь, ты бы пришла к нам сегодня на инжир, - попросил Амира, не садясь в седло, не смотря в альфиины глаза, но, увидев кивок друга, обрадованно затараторил, - Вечером у моих родителей, а ты садись на колёсную с числом семнадцать, она сначала по нижнему городу поедет, а потом в гору, ты сразу поймёшь, что в гору, это видно по дороге, и пока в гору едешь, остановок нет, а уже на горе, напротив кладбища,
Галатея