Андрей побледнел, но подчинился. Он снял рубашку, штаны, остался в одних трусах.
— Трусы сними, — приказала Наташа.
Он снял и их, стоя перед ней абсолютно голый, если не считать клетки на члене. Наташа указала на диван:
— Ложись грудью на подлокотник. Ягодицы должны быть подняты.
Андрей лёг. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах. Наташа встала за ним, размахнулась и ударила.
Первый удар был неожиданным — тонкий прут оставил на ягодицах багровую полосу. Андрей вскрикнул больше от испуга, чем от боли.
— Считай! — приказала Наташа. — Вслух!
— Один! — выдохнул он.
Второй удар — сильнее, хлёсткий, с резким свистом. По телу пробежала волна ожога.
— Два!
Третий, четвёртый, пятый. Андрей сжимал зубы, стараясь не кричать. Полосы на коже расплывались красным, ягодицы горели всё сильнее.
— Десять! — выкрикнул он.
Наташа остановилась.
— Ты готов сказать «да»?
— Нет, госпожа, — прошептал он. — Я не могу. Мне страшно.
— Тогда продолжай терпеть. Двадцатый.
Удары продолжались. Андрей считал, срываясь на хрип, сжимая в кулаках край дивана. Кожа горела, каждое новое прикосновение прута отзывалось острой болью. Он дотерпел до ста.
— Сто! — крикнул он.
Наташа остановилась. На его ягодицах были десятки красных полос, некоторые вздулись багровыми валиками.
— Ты готов сказать «да»? — спросила она.
— Нет, — простонал он. — Я не могу.
Наташа опустила розги.
— Хорошо. Отдыхай. Завтра продолжим.
Она ушла в спальню, а Андрей остался лежать на диване, чувствуя, как каждая клетка ягодиц пульсирует болью. Он плакал в подушку, но в груди росло странное чувство — уважение к ней. К её твёрдости. И страх перед завтрашним днём.
На следующий день всё повторилось. Наташа снова пришла с розгами, Андрей снова лёг на диван, и боль возобновилась.
— Начинаем, — сказала она.
Удары были сильнее, чем вчера. Кожа не успела зажить, и каждый новый удар отзывался на старых рубцах с удвоенной силой. Андрей кричал, срывал голос, но держался.
— Сорок! — хрипел он. — Пятьдесят! Шестьдесят!
На сотом ударе он взмок от пота, голос сорвался почти в шёпот.
— Сто, — сказал он.
— Ты готов сказать «да»? — спросила Наташа снова.
— Нет, — ответил он. — Я боюсь, Наташ. Я не могу.
Она вздохнула с лёгким разочарованием, но в глазах была твёрдость.
— Завтра будет третий день, Андрей. Ты не сдашься — я буду пороть тебя каждое утро. Месяц. Два. Я не отступлю. Ты должен понять это.
Она ушла. Андрей остался лежать, чувствуя, как горело всё тело — от поясницы до колен. Но внутри теплилась удивительная мысль: она не сдаётся. Она не боится его слёз. Она любит его достаточно, чтобы быть жёсткой. И это вызывало в нём не ненависть, а уважение. Он выдержал и третью порку.
На четвёртый день утром, когда Наташа снова вошла в гостиную с розгами, Андрей стоял на коленях у дивана, уже готовый.
— Наташ, — сказал он тихо, — я прошу тебя. Не надо больше. Я согласен.
Она приподняла бровь, но не положила розги.
— Ты уверен?
— Я уверен, — сказал он, и в голосе его были слёзы. — Я больше не могу терпеть. И я понял... я понял, что ты права. Если я доверяю тебе свою жизнь, если я позволяю тебе быть с другими мужчинами, если я ношу клетку по твоей воле... значит, я должен доверить тебе и это. Ты не сделаешь мне плохо. Ты сделаешь мне хорошо. Я должен тебе верить.
Наташа подошла к нему, опустилась на корточки и взяла его лицо в ладони.
— Ты выдержал триста ударов, — сказала она с гордостью в голосе. — Ты
Дорога