тебе больше никогда не придётся выбирать. Или ты останешься здесь и будешь медленно умирать, затыкая уши от голоса, который всё равно орёт.
Пальцы похолодели первыми, а грудь будто перестала вмещать воздух — вдох получался неполным, обрывался на середине. Увидела парк. Коляску. Светлые волосы Этана. Потом — пустую коробку. Потом — лицо Натанеля в зеркале, когда он смотрел мне внутрь.
Я думала не час и не два. Время перестало существовать — комната сузилась до пятна света на стене, до скрипа половиц под ногами Майка, который ждал за дверью, до моего собственного дыхания, слишком громкого в тишине. Мысли не текли — они бились, как птица о стекло, и каждая разбивалась насмерть, оставляя после себя только мокрый след и новую волну паники.
Сначала — страх. Чистый, животный, от которого свело желудок и похолодели пальцы. Собственность. Без права голоса. Без имени. Без возможности когда-нибудь сказать «нет». Я повторила эти слова вслух, шёпотом, пробуя их на вкус, и каждое отдавалось в позвоночнике ледяной иглой. Я представила клетку. Без окон, без дверей, без выхода. И от этой картинки меня замутило. Где я перестану быть даже шлюхой. Где я перестану быть кем-либо. И от этой картинки меня замутило так сильно, что я согнулась пополам, прижимая ладони к животу, и несколько минут просто дышала, считая вдохи: раз, два, три — не вырвало, уже хорошо.
Потом — злость. На Этана — за то, что продал. На Майка — за то, что предлагает это с таким спокойным лицом, будто речь о покупке подержанной машины. На себя — за то, что я вообще здесь, в этой комнате, на этом матрасе, пропитанном чужими запахами, и вместо того, чтобы встать и уйти, я сижу и всерьёз обдумываю, не отдать ли себя в рабство. Я стиснула зубы так, что челюсть заныла. Вскочила с кровати. Прошлась по комнате — два шага в одну сторону, два в другую, — и остановилась у двери. За ней был Майк. За ней был коридор, лестница, входная дверь, город. Я могла попробовать сбежать. Могла вернуться. Могла снять ту самую клеть в Ист-Виллидже, снова рисовать, снова дышать. Рука сама потянулась к дверной ручке.
И замерла.
Потому что следом за злостью пришла память. Не как мысль, а как поток картинок, запахов, ощущений. Запах масляной краски и скипидара. Хот-дог с дополнителным кетчупом на ночных ступеньках. Светлые волосы Этана, его голос: «Здесь будет хорошо». Парк, коляска, воскресенье. Всё, ради чего я терпела, всё, что я обещала себе в награду за этот ад. Я стояла, вцепившись в ручку, и видела эту картинку так ясно, как никогда: мы идём по аллее, он держит меня за руку, в коляске спит ребёнок, и солнце светит сквозь листья, и я — не шлюха, не вещь, не чья-то сука, а просто Эмили, у которой есть будущее.
Но картинка не держалась. Она крошилась по краям, как старая фреска. Вместо лица Этана — его спина, когда он уходил к казино. Вместо коляски — пустая коробка из-под денег на смятой постели. Вместо солнца — лампа дневного света в ванной, где Маркус впервые взял меня за горло. Я пыталась удержать эту картинку, но она расползалась под пальцами, и на её месте проступала другая: клиенты, конвейер, вино по вечерам, чтобы забыться, и голос — тот самый, который просыпается по ночам и шепчет: «Ты могла уйти. Ты могла не позволить. Ты выбрала это». Он становился громче с каждым месяцем. Я глушила его работой, вином, болью, но он всё равно прорывался — тихий, неумолимый,
Эмми