ещё до первого удара, ровно на этот двойной звук, будто он, а не занесённая рука, был настоящим сигналом. Порка за провинности была короткой, жёсткой, кожаным ремнём по ягодицам и бёдрам. После третьего удара я уже не кричала — скулила, а после пятого мир становился мягким, тёплым, пустым: сабспейс накрывал быстро, боль превращалась в тепло, и мысли одна за другой гасли. Оставалось только «хорошо... я хорошая... он доволен».
Один раз, на третьем ударе, вместо привычного скулежа с губ едва не сорвалось слово — не «гав», а настоящее, человеческое: «Хозяин...», одними губами, почти беззвучно, будто тело само вспомнило, что раньше умело говорить. Я оборвала звук на середине слога, сжав челюсти. Так резко, что зубы прикусили щёку изнутри — и на языке разлился тонкий, тёплый, солоновато-медный вкус, не боли, а именно страха, тот самый, что подступал к горлу перед каждым ударом и не имел названия, пока не нашёл его здесь, во рту. Но он всё равно услышал — достаточно. «Что это было?» — спросил он ровно, без злости, и в этой ровности было страшнее, чем в крике. Она не ответила словами. Ответила «гав» — коротко, правильно, как учили. Следующий удар пришёлся туда же — не за провинность, а чтобы урок лёг глубже: словам здесь не место. Только звуку, который ей разрешили.
Даже сквозь боль ремня чувствовала хвост — он не выпадал из тела, как выпадало из сознания всё остальное; наоборот, каждое напряжение ягодиц при ударе вжимало его глубже, и где-то за краем боли, тонкой нитью, тянулось другое, стыдное, в чём я не призналась бы даже себе.
Хвост — толстый, силиконовый, с основанием, которое не давало выскользнуть, — смещал вес глубже таза, и тело училось компенсировать это само, без команды: с каждым шагом на четвереньках таз чуть поджимался назад, ловя равновесие, которое хвост постоянно крал. Первые дни от этого сводило поясницу: связки, непривычные к такому углу, тянулись на пределе, а бёдра, державшие вес в этом вечном полуприседе, к вечеру начинали мелко дрожать — сначала только когда я замирала дольше минуты, потом при каждом шаге. Он никогда не давал забыть о себе: каждое движение отдавалось давлением где-то в самой глубине, стыдным и постоянным, поднимался, стоило сесть, наваливался тяжелее, стоило лечь, и даже ночью не выходил, оставаясь внутри, пока сон не стирал разницу между собственным телом и этой чужой тяжестью. Привыкала к нему так, как привыкают к камню в ботинке: сначала мешает на каждом шагу, потом перестаёшь замечать вовсе, а когда однажды его вынимают — вдруг становится пусто и неправильно, будто тело лишилось не тяжести, а части себя.
Кормили с пола. Миска. Каша, мясо, иногда овощи. Ела, уткнувшись мордой, чувствуя, как слюна капает на пол. Натанель иногда гладил по голове, пока я ела. Говорил тихо: «Хорошая Куки. Кушает. Молодец».
Всё это время хвост при каждом наклоне к миске чуть смещался в основании, и по бёдрам расходилась тупая, знакомая пульсация — фоновая, как гул холодильника, который перестаёшь слышать, пока однажды его не выключат, и тишина не станет оглушительной.
От этих слов щёки вспыхнули, хотя лицо оставалось опущенным в миску. Грязное. Покорное. Ловила себя на том, что стараюсь есть аккуратнее, чтобы он сказал это ещё раз.
Первые недели он не просто дрессировал — он объяснял. У Натанеля была своя философия, и он повторял её не как лозунг, а как молитву, которую хотел вложить мне в кости. Каждый вечер, перед тем как запереть клетку, он садился на корточки у решётки и спрашивал одно и то же:
Точка отсчета