мазки, пахнущие потом и страхом. Пальцы были измазаны в синем и фиолетовом.
Однажды, после особенно грубой ночи, когда он трахал меня у окна на глазах у всего города, а я стояла на четвереньках, смотрела на огни Манхэттена и чувствовала, как стекло холодит грудь, он вдруг сказал небрежно, застёгивая джинсы: — В субботу у меня вечеринка. Частный клуб в Бруклине. Там будет интересно. Я хочу взять тебя с собой.
Я поднялась с пола, ещё не в силах выпрямиться до конца — ноги дрожали. Холодно, натянула его рубашку, пахнущую табаком. — Что за вечеринка? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он улыбнулся — той ленивой, опасной улыбкой, от которой у меня подгибались колени. — Там есть правило: все девушки приходят обнажёнными. И на поводках. Хозяин вечеринки — мой друг, он организует шоу. Ты будешь моей сукой. На цепочке. Будешь стоять рядом и ждать, когда я решу, что с тобой делать. Может, дам другим потрогать. Может, нет.
Говорил так же спокойно, как мог бы предложить сходить в кино. А у меня в груди всё оборвалось — и под этим оборванным ужасом собственное дыхание вдруг стало слышно так отчётливо, будто кто-то поставил его на паузу, а потом отпустил на неправильной скорости — слишком медленно, слишком громко. Представила себя голой, на коленях, с кожаным ошейником, и поводком в его кулаке. Чужие глаза на моём теле, чужие руки, которые будут гладить, а я не смогу ничего сделать, потому что я — его вещь. Сердце забилось быстрее, кожа на предплечьях натянулась и похолодела, будто из комнаты вдруг выкачали всё тепло. Я хотела этого. Ненавидела себя за то, что хочу так сильно, что дрожь бежит по телу.
Но именно эта ненависть и страх — что тело откликалось теплом там, где должен был жить только ужас — вырвались наружу резким, истерическим отказом. — Нет, — сказала я, и мой голос прозвучал чуждо, излишне громко в тишине. — Нет. Это перебор. Я не шлюха. Я не буду стоять на поводке, как собака.
Он удивлённо поднял брови: — Я думал, тебе нравится. — Мне не нравится! — закричала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я не твоя игрушка. Я вообще не понимаю, что ты себе вообразил.
Он смотрел долго, спокойно, и взгляд был тяжёлым, как свинец. Потом пожал плечами: — Как хочешь. Но тогда, наверное, мы закончили.
Сказал без злобы, даже с облегчением, точно давно ждал моего отказа. А я стояла посреди его комнаты, дрожащая, сжимая в кулаке край рубашки, и горло сжимал ещё непрозвучавший крик, а ладонь саднила там, где ногти впились в кулак — я не могла решить, от чего горше: что сказала «нет», или что хотела сказать «да».
Ушла, хлопнув дверью. Всю дорогу в метро смотрела в мутное окно вагона, где вместо моего отражения мелькали грязные пятна. Город гудел, шумел, дышал — но я его не слышала. Слышала только собственный голос, кричавший «нет» тому, что хотела. И то, как он солгал.
Дома села за мольберт. Нужно было выплеснуть этот ад. Смешала красный и чёрный, добавила синий — вышло нечто густое, тёмное, похожее на кровь под кожей. Мазала холст широкими мазками, каждый мазок — крик, который я не позволила себе услышать. Рисунок получился мрачным, на грани абстракции — город без света. Только тени. Только ночь. Долго смотрела, потом сползла на пол, прижала колени к груди и просидела так до утра. Где-то за грудиной, под слоем боли и страха, жила тайная мечта, похороненная вместе с ошейником
Директриса