училось читать распорядок дома лучше, чем когда-либо читало человеческие лица.
— Вставай, — сказала Марта буднично, не глядя, будто говорила с мебелью, которую нужно передвинуть. — Сегодня будет долго.
Вода была тёплой, почти горячей — не такой, как обычно, когда Марта явно спешила в другую комнату дома по своим делам. Она мыла шею, за ушами, вдоль ошейника, где кожа давно перестала быть просто кожей — привыкла к ремню, как привыкает нога к обуви, которую больше не снимают. Куки стояла на четвереньках в ванне, опустив голову, и слушала, как губка ходит по спине кругами.
— У тебя шов на затылке зажил хорошо, — сказала Марта, будто разговаривала сама с собой. — У меня муж один раз чип коту ставил. Кот три дня не ел. А ты вон, ешь нормально.
Куки не подняла головы. Слова прошли сквозь неё странно — не как приказ, не как ритуал, а просто как звук, каким бывает звук телевизора в соседней комнате: не обращённый ни к кому, но живой. Где-то очень глубоко что-то дрогнуло на это «ты» — не «сука», не «Куки», а просто «ты», сказанное так, как говорят с человеком, о котором не думают специально.
Марта расчёсывала ей волосы после — гребнем с редкими зубьями, аккуратно, без спешки, хотя спешить, казалось бы, было куда. За окном шёл дождь, и звук воды по стеклу мешался со звуком гребня. Куки закрыла глаза. Это было не удовольствие в том смысле, в каком Натанель учил её понимать удовольствие — не тепло между лопаток, не гордость от метки. Это было что-то без имени, что-то, для чего у неё давно не было слов, потому что слова были для людей, а она — уже не совсем.
— Ты хорошая, — сказала Марта, откладывая гребень. Не «хорошая собака». Просто «хорошая». И, может быть, это была оговорка, а может, и нет — Куки не стала проверять, потому что проверка означала бы спросить, а спрашивать она разучилась ещё в комнате Майка.
Марта вытерла её полотенцем, грубым, застиранным, пахнущим порошком, а не хозяйским кедром и виски. Обычный, бедный, человеческий запах. Куки уткнулась в него лицом на секунду дольше, чем нужно было, и Марта не отдёрнула полотенце — просто подождала, пока она наткнётся сама.
Потом отвела её на кухню, налила в миску тёплого молока — не по расписанию, не по команде, просто потому что дождь, и осень, и почему бы нет, — и, пока Куки пила, вытирала со стола, напевая что-то себе под нос, старую песню на своём языке, которого Куки не понимала. Голос был низкий, ровный, немного фальшивый. Куки слушала его дольше, чем ей полагалось, — глотала молоко медленно, чтобы не спугнуть звук.
Один из глотков вышел слаще предыдущих — Марта, кажется, забыла, что не должна подслащивать. И на языке вдруг вспыхнуло совсем другое: горчица, лишний кетчуп, разварившаяся булка, смех на ночных ступеньках в другом городе, в другой жизни, где у неё было имя из трёх слогов. Хот-дог, который ей однажды купил кто-то со светлыми волосами и ямочками на щеках. Вкус продержался ровно одно мгновение — и она, не думая, тем же привычным, почти нежным движением, каким гасила это уже не раз, прижала язык к нёбу и проглотила его вместе с молоком. Она долакала остаток, не поднимая головы.
В тот вечер, когда Натанель провёл сканером по её спине, короткий писк прозвучал так же, как всегда. Но впервые за долгое время внутри неё эхом отзывался не только он.
Короткий век Алёны