двор, а ложа. Марта стояла чуть поодаль, со сложенными на груди руками, и смотрела не на Куки — на траву у собственных ног.
Натанель не представил её. Не нужно было. Он просто кивнул в сторону дальнего края лужайки.
Там, на толстом кожаном поводке в руке Томаса, стоял он.
Немецкий дог. Мраморный. Огромный.
Белая шкура, разорванная чёрными пятнами неправильной, живой формы — не рисунок, а случайность, которую кто-то когда-то назвал породой. Чёрное ухо. Чёрная маска вокруг одного глаза. Чёрное седло на спине, стекающее на бок. Он был выше Куки в холке. Грудь широкая, лапы как столбы, мошонка тяжёлая, тёмная. Из препуция уже выглядывал кончик — розовый, влажный, нечеловеческий.
Запах ударил раньше, чем она успела отвести взгляд. Мокрая шерсть. Слюна. Земля. Самец.. Животное.
Горло сжалось. Желудок поднялся. На секунду она снова стала Эмили — той, что кричала «нет» в чужой ванной, той, что брала деньги со стола и ненавидела тепло внизу живота. Эта Эмили посмотрела на пса и поняла с ледяной ясностью: вот оно. Биология. Низведение. Её сейчас покроют как суку, и люди будут смотреть.
Томас отстегнул поводок.
Дог не бросился сразу. Он подошёл медленно, тяжело, низко опустив голову. Ноздри раздувались. Он ткнулся мокрым носом ей в шею, в пятно на плече, в кольцо ошейника — и Куки вздрогнула всем телом. Нос был холодный. Дыхание — горячее. Усы кололи кожу.
Потом он обошёл её.
Сзади.
Шершавый, широкий, нечеловечески терпеливый язык лег между ягодиц.
Куки дёрнулась вперёд — короткая, бесполезная попытка уйти, — но цепи, уже пристёгнутые к кольцам в бёдрах и к колышкам в земле, остановили её на дюйме. Жировые валики натянулись. Хвост качнулся. Язык прошёл снова — длинно, от клитора вверх, по всей щели, задевая основание силиконового хвоста, оставляя горячую, скользкую дорожку.
— Вот так, — сказал кто-то из мужчин тихо, почти уважительно. — Сначала вылизать. Умно.
Куки зажмурилась. Трава колола ладони. Она чувствовала каждый ворс языка — не как ласку человека, а как работу: жёсткую, ритмичную, равнодушную к тому, хочет она этого или нет. Он лизал её так, как лижут суку. Не для неё. Для запаха. Для вкуса. Для того, чтобы она стала мокрой достаточно, чтобы войти.
И тело, преданное раньше разума ещё в той ванной, в той машине, на том диване в красном свете, ответило.
Сначала — только стыд, горячий, тошнотворный. Потом, под стыдом, против всякой воли — тепло. Оно поднималось медленно, густо, как краска, которую когда-то слишком густо разводили на палитре. Клитор набух. Складки раскрылись сами. Каждый новый проход языка выбивал из горла короткий, подавленный звук, который она пыталась съесть и не могла.
Она ненавидела этот звук.
Она ненавидела, что между ног уже хлюпает.
Она ненавидела, что колени сами разъехались шире, подставляя.
— Смотри, как она течёт, — сказала женщина в пальто, и в голосе не было насмешки, только любопытство. — Ещё даже не сел.
Дог лизал долго. Очень долго. Иногда отрывался, фыркал, тёрся мордой о её ягодицы, оставляя слюну и запах, потом возвращался — уже глубже, уже вжимая нос, уже проталкивая язык внутрь. Куки дрожала. Цепи тихо звенели. Хвост внутри смещался от каждого движения её таза, и это смещение — силикон, который напоминал, чем она стала, — смешивалось с шершавостью языка так плотно, что она перестала понимать, где кончается одно ощущение и начинается другое.
В какой-то момент она поймала себя на том, что подаётся назад.
Не думала. Подалась.
Как сука.
Отвращение вспыхнуло так ярко, что перед глазами потемнело. Это и было падение — не когда он войдёт, а вот сейчас, в этой секунде, когда её собственный таз попросил ещё. Биологическое низведение. Человек
Вирт.