Тело среагировало раньше, чем успел вмешаться разум: верхняя губа поднялась сама собой, обнажая два белых клыка, и из горла вырвался низкий, вибрирующий звук, которого прежде хватало на предупреждение, но никогда — на угрозу всерьёз. Женщина отдёрнула руки и попятилась, побледнев.
— Куки, — сказал Хозяин. Одно слово, тихое, но в нём была вся тяжесть месяцев дрессировки.
Рычание оборвалось не сразу — горло ещё вибрировало, — но голова опустилась, клыки спрятались за губами. Только тогда Хозяин подошёл сам, забрал свёрток, обтёр его и передал женщине. Она взяла ребёнка так, как берут вещь, которую заказали заранее, — только теперь чуть быстрее, чем раньше, будто хотела оказаться от Куки как можно дальше.
«Хороший помёт, — сказал Натанель, глядя на свёрток. — Крепкий. Здоровый.
Куки смотрела, как женщина уходит. Она слышала, как закрылась дверь, как смолкли шаги. Тело рвануло вперёд само, без приказа, без разрешения — лапы-перчатки скрежетнули по кафелю, грудь налилась мокрой тяжестью, горло выдавило короткий, сухой скулёж, похожий на кашель. Полсекунды — и рывок погас, спина снова легла в прогиб, клыки убрались за губы, а скулёж схлынул так же быстро, как начался, оставив только влагу на щеках, которую она тут же втянула носом, не позволив скатиться дальше подбородка. Она ждала, что внутри что-то взорвётся — крик, боль, вой, который она не сможет сдержать. Но ничего не случилось. Она лежала на столе, глядя в потолок, и чувствовала только пустоту там, где раньше была тяжесть. И тишину. Такую же, как в метро в тот вечер, когда она ушла от Маркуса. Такую же, как в квартире Этана, когда она взяла деньги.
«Ты сделала свою работу, — сказал Натанель, вытирая ей лицо. — Хорошая сука. Теперь отдыхай.
Она не плакала. Она смотрела на него, и её лицо было пустым. Внутри, там, где должен был быть крик, была только тишина. Потому что она уже научилась не считать свои чувства принадлежащими себе. Даже горе теперь было не её — оно принадлежало Хозяину, как всё остальное. Если он не давал команды плакать, она не могла плакать.
Но за грудиной что-то дёрнулось — коротко, в последний раз, тем же движением, каким руки помнят, что когда-то держали что-то живое. Не крик, а сдавленный, беззвучный вой, который рвался наружу сквозь сжатое горло. Она хотела закричать: «Он мой! Это моя кровь!», но язык не слушался, а тело, уже наученное, уже послушное, лежало неподвижно, принимая этот удар как принимало все остальные. И в тот момент, когда дверь за женщиной в сером пальто закрылась, Куки не почувствовала, что её сердце разбито. Она почувствовала, что её сердце — это просто ещё одна вещь, которую у неё отобрали. И в этой пустоте, в этой звенящей, бездонной пустоте, где раньше жил ребёнок, она вдруг услышала свой собственный голос. Она прошептала, не разжимая губ, одной только мыслью: «Ты была права, Хозяин. Я — сука. Настоящая сука, которая отдаёт своих щенков и не скулит. Потому что у суки нет сердца. Есть только долг». И эта мысль, самое грязное и страшное принятие, которое она могла сделать, стала единственным, что удержало её на краю. Она рухнула в эту мысль, как в пропасть, и нашла на дне её странный, осколочный покой.
И погасло.
Глава 21. Невыпитое молоко
Прошло несколько недель.
Тело заживало медленно, слой за слоем: матка сокращалась тянущими, тупыми волнами, грудь наливалась молоком, которое некому было выпить, и каждое утро Куки просыпалась с мокрой футболкой и с тем разлитым, вязким чувством, что где-то внутри всё стоит не так, как должно, — не болью
вот это пытка