но не забывшей, как перетекают мышцы под шкурой. Позвоночник прогибался плавной дугой, лопатки ходили в такт шагам, разгоняя по далматинским пятнам блики алого света. Прожектор скользнул по ней — и чёрные пятна на коже вспыхнули влажным глянцем, точно свежая тушь на дорогой бумаге. Кольца в сосках, в пупке, в половых губах — каждое поймало свой микролуч, и при каждом шаге они вызванивали тихую, едва слышную мелодию: серебряный звон цепочек, продетых сквозь пирсинг на бёдрах, аккомпанировал её дыханию.
Вспышка алого прошла по коже быстрее, чем Куки успела её увидеть, — и что-то откликнулось быстрее мысли, глубже слов. Не образ. Не воспоминание. Только короткая, слепая память в пальцах правой руки: тяжесть кисти в ладони, вязкое сопротивление густого пигмента под нажимом запястья, тот короткий миг перед мазком, когда рука уже знает, куда идти, а голова ещё нет. Ни тоски, ни картинки перед глазами — просто эхо в мышцах, ушедшее быстрее, чем она успела бы дать ему имя. Пальцы дрогнули — на четверть секунды, не больше — и снова легли в такт шагам: пустые, послушные, чужие себе прежним.
Она двигалась на четвереньках, и в этом не было ни унизительной неуклюжести, ни забитости. Это был идеально отлаженный механизм, хищная пластика зверя, знающего своё место у ноги хозяина. Бёдра вращались с той особой, ленивой амплитудой, которая заставляла мужчин у края подиума замолкать на полуслове и смотреть. Задранный хвост-плаг с бриллиантовой каплей на конце покачивался в ритме шагов. Натанель шёл чуть впереди, небрежно намотав на кулак два коротких поводка — от ошейника и от колец в жировых валиках. Куки чувствовала натяжение кожей, и это ощущение было для неё единственной картой мира, единственным компасом.
Маркус вошёл с бокалом виски. Он был в дорогом костюме, без маски, с тем самым ленивым превосходством, которое когда-то заставило её сердце биться где-то в горле. Он скользил взглядом по гостям, по питомцам, по голым телам у ног — он видел сотни таких. Но эта заставила его замереть.
Сначала он заметил тело. Даже не заметил — вдохнул его: текучие линии, пятнистую шкуру в отблесках красного, блеск металла в интимных местах. Самый дорогой и вышколенный зверь из всех, кого ему доводилось видеть. Потом скользнул взглядом выше, к лицу — неподвижному, с остановившимся взглядом, с приоткрытыми губами. Прожектор чиркнул по её лицу — и в глазах на долю секунды вспыхнуло что-то нечеловеческое, зеленовато-золотое, как у зверя, пойманного вспышкой в темноте. Он моргнул, и наваждение пропало, оставив только смутное, необъяснимое чувство, что здесь что-то не так. И только потом — к родинке на ключице.
Виски замер в горле.
Он узнал её не сразу. Память спотыкалась, отказываясь совмещать ту дерзкую девчонку, что кричала ему «нет» в лицо, и это совершенное, покорное существо. Эмили.
Он открыл рот — сказать что-то, он ещё не решил что, — и не сказал ничего. Улыбка, с которой он вошёл в зал, погасла где-то на середине лица и не вернулась.
Натанель заметил его взгляд. Узнал. Усмехнулся уголком губ и подозвал жестом. — Маркус. Сколько лет, — Натанель кивнул ему, как кивают человеку, которого видели на прошлой неделе. — Всё ещё захаживаешь на мои шоу.
Маркус кивнул, не сразу подбирая слова. Взгляд скользнул по залу — тот же алый свет, только стены раздвинулись, а наверху выросла галерея, которой раньше не было. Тем острее вспомнилось, как он стоял здесь же, с таким же бокалом в руке, и обещал одной строптивой девчонке, что она будет его сукой. На цепочке. Девчонка тогда развернулась и ушла, хлопнув дверью.
Света