Категории: Измена | Зрелые
Добавлен: Вчера в 10:06
я такая? — подумала она, глядя в стену, по которой стекали капли. — Я же мать. Я педагог. Я взрослая женщина. А веду себя, как... как...»
Она не могла подобрать слово. Все они были грязными. Все они жгли язык.
Она думала об Олеге. Там, на острове, в самый разгар безумия, она ни разу о нём не вспомнила. Ни разу. Только сейчас, стоя под душем, она подумала: а что, если бы он узнал? Представила его лицо — не злое, нет. Олег никогда не был злым. Скорее, растерянное. Или брезгливое. Или просто пустое, потому что ему было бы всё равно. И от этой мысли ей стало ещё горше. Лучше бы он ударил. Лучше бы закричал. Лучше бы сделал хоть что-нибудь, что показало бы — ему не всё равно, она ему нужна, она его.
Но он бы, наверное, просто ушёл в другую комнату и закрыл за собой дверь. Как всегда.
Юлия выключила воду и прислонилась лбом к мокрому кафелю. Холод плитки немного отрезвлял.
«Надо остановиться. Сегодня же. Это было в последний раз».
Но где-то глубоко внутри, под слоями стыда и вины, уже зрела другая мысль — тихая, вкрадчивая, как змея в траве: «А придёт ли он сегодня вечером?»
Она резко выпрямилась, отдёрнула занавеску и потянулась за полотенцем. Движения были резкими, почти злыми. Она тёрла кожу до красноты, стараясь не смотреть на себя в зеркало — туда, где на шее, чуть ниже уха, проступало маленькое тёмное пятнышко. Засос.
Рома постарался.
Юлия прижала ладонь к этому месту и замерла.
«Что скажет Алёша, если увидит?»
Эта мысль ударила сильнее всех прежних. Сын. Её мальчик. Её единственный, родной, ни в чём не виноватый мальчик, который даже не подозревает, во что превратилась его мать.
Она быстро натянула футболку с высоким воротом, хотя на улице было пекло. Тщательно расчесала волосы, спустив их на шею так, чтобы скрыть синяк. Посмотрела на себя в зеркало: щёки раскраснелись не то от душа, не то от стыда, глаза блестели, а припухшие губы — те самые пухлые губы, которые полчаса назад обхватывали его плоть — всё ещё хранили форму, словно созданную для поцелуев.
«Никто не узнает, — сказала она своему отражению. — Никто. Я всё исправлю. Я буду хорошей матерью. Я буду...»
Она не закончила. Потому что врать даже себе было уже невозможно.
Где-то за стеной душевой слышались детские голоса, плеск воды и смех. Лагерь жил своей обычной жизнью, не подозревая, что одна из его вожатых только что перешла черту, из-за которой возврата нет.
****
Солнце прожаривало песок до белизны, и воздух дрожал над лежаками, искажая очертания тел. Алёша сидел на краю шезлонга, вцепившись пальцами в пластиковый подлокотник, и невидящим взглядом смотрел в экран телефона. Буквы расплывались, сливаясь в бессмысленную серую кашу. Он не хотел слышать. Но слух, обострённый тошнотворным, липким напряжением, выхватывал из ветра обрывки фраз — как радиоприёмник, который невозможно выключить.
—. ..прямо в кустах... — это голос Ромы, самодовольный, густой от удовольствия. Смешок Макса — короткий, лающий, похожий на кашель. —. ..а она что? Сама в рот взяла? Алёша почувствовал, как к горлу подступает горячий, кислый ком. Он сглотнул, но ком не уходил — он рос, распирал гортань, мешал дышать. Перед глазами поплыли цветные круги. Телефон в руке задрожал — он не сразу понял, что это дрожат его собственные пальцы.
«Они про неё. Про маму. Про мою маму». Мысль эта не была новой — она билась в его голове с того самого первого дня, с того момента в автобусе, когда Максим, вытянув шею, прошептал: «Вы видели эту задницу?». Но тогда
Запретный сезон (Части 1 - 2)