Есть в человеческой памяти такие уголки, куда возвращаешься не с болью, а с глубокой, светлой благодарностью. Минуло столько лет, жизнь давно вошла в своё размеренное, привычное русло, но иногда — особенно в тихие утренние часы или перед сном — я вдруг ощущаю тот самый запах. Запах дикой полыни, хвои и ледяной, прозрачной воды Иссык-Куля.
Девяностые годы... Время, когда всё вокруг рушилось и создавалось вновь, а мы были молоды, полны сил и необъяснимого, гордого предчувствия свободы. Мне было всего двадцать четыре. До той точки, после которой началась моя взрослая, понятная и предсказуемая жизнь, оставались ещё несколько лет. Но именно тогда, на том знойном озёрном берегу, между величественными скалами Тянь-Шаня, судьба подарила нам маленькую вспышку — короткую, искреннюю и настоящую.
Этот текст — не попытка что-то вернуть или о чём-то пожалеть. Это лишь нежный, тёплый отблеск ушедшего девичьего лета на пороге старости. Моё светлое воспоминание о дружбе, о неожиданной нежности и о том последнем закате моей молодости, после которого каждый из нас отправился навстречу своей собственной судьбе...
*** *** ***
Наш приезд на Иссык-Куль в том далеком девяносто седьмом казался настоящим спасением от душной городской суеты. Мне едва исполнилось двадцать четыре — время, когда жизнь кажется бесконечной. До моей свадьбы было ещё несколько лет и я была свободна как ветер. Мы приехали вдвоём с Калыс. Ей было двадцать, яркая, стройная брюнетка с точёной фигурой.
Нам невероятно повезло: у родителей Калыс был свой уютный дом всего в километре от побережья, так что искать жильё или ютиться в шумных пансионатах не пришлось. Каждое утро начиналось одинаково: мы соответственно одевались вернее раздевались, брали подмышки покрывала и не спеша шли пешком к воде по нагретой солнцем грунтовой дороге, дыша густым, сухим воздухом, пропитанным запахом полыни и озёрной свежести.
В тот день Иссык-Куль был удивительно умиротворённым и прозрачным, словно гигантское зеркало, в котором отражалось бездонное горное небо. Придя на наш привычный облюбованный пятачок берега, мы с Калыс сбросили лёгкие летние накидки и широкие шелковые шаровары, оставшись в открытых купальниках-бикини. Вода была прохладной, бодрящей, и мы долго плавали, резвясь как девчонки, выплывая на глубину и подставляя плечи ласковому солнцу.
Наплававшись вволю, мы вышли на берег и растянулись на раскалённом, золотистом песке. Вода мгновенно высыхала на разогретой коже, оставляя едва заметный след соли. Мы смеялись, обсуждали какие-то девичьи пустяки и жмурились от ярких бликов, когда неподалёку раздались уверенные мужские шаги и лёгкий, прохладный всплеск.
— Девчонки, вы так отчаянно ныряете и заплываете, будто тут каждый день спасатели на дежурстве! — раздался над нами густой, с лёгкой хрипотцой баритон.
Я приподнялась на локтях, откидывая мокрые каштановые волосы, и заслонила глаза ладонью от солнца. Рядом с нами стояли двое мужчин, явно местного закала, с золотистым загаром и той неторопливой, уверенной грацией, которая сразу привлекает внимание. Разговор завязался сам собой — легко, непринуждённо, без навязчивости. Ребята оказались невероятно обаятельными собеседниками. Спустя какие-то десять минут шуток и лёгкого флирта под палящим иссык-кульским солнцем мы уже знали их имена. Так и состоялось наше знакомство с Альбертом и Замиром. Два друга оба занимались в столице каким-то бизнесом. В те годы это было очень престижно заниматься куплей-продажей... вот и наши новые друзья были из таких. А сюда они приезжают по несколько раз за лето отдохнуть, поплавать.
Парни привлекали к себе внимание сразу. Альберту было тридцать два — высоченный, почти двухметровый брутал с темной двухдневной щетиной и широким размахом плеч. Замир, почти его ровесник — тридцатилетний коренастый азиат, чуть выше меня ростом, с абсолютно
Последнее лето в деревне