почти до самого паха. Потом опускалась. Потом снова поднималась — выше, чем в прошлый раз.
Анатолий смотрел. Он не мог не смотреть. Его член пульсировал в джинсах, и каждое сокращение отдавалось тупой, сладкой болью в низу живота. Он видел, как бёдра Лены покачивались при ходьбе — широкие, тяжёлые, — и как ткань платья липла к ягодицам, обрисовывая каждую половинку отдельно, вырисовывая ложбинку между ними.
Лена остановилась у края газона. Наклонилась — резко, низко, — якобы для того, чтобы поправить бордюрный камень. Платья задралось, и теперь Анатолий видел её ляжки сзади, почти до самого изгиба, где бедро переходило в ягодицу. Она задержалась в наклоне. Секунда. Две. Три. Потом выпрямилась и пошла дальше.
Анатолий сглотнул. Во рту пересохло. Воздух казался густым, как сироп, и пах жареной землёй, разогретым металлом и чем-то ещё — тёплым, мускусным, женским.
Лена снова наклонилась, на этот раз у куста пионов. Её руки легли на колени, спина выгнулась дугой, и платье задралось ещё выше. Анатолий увидел, что под платьем — трусики. Узкие, прозрачные. Ткань просвечивала насквозь, и сквозь неё он различал — отчётливо, как через запотевшее стекло — тёмное пятно её больших половых губ. Они были полные, мясистые, и ткань трусов врезалась между ними, обозначая каждую губу отдельно.
Лена опустилась на колени. Медленно, держа спину выгнутой. Потом раздвинула ноги — широко, так, что колени разъехались в стороны, и бёдра раскрылись. Платья собралось на талии. Ягодицы раздвинулись, и между ними, в ложбинке, трусы натянулись, врезавшись в щель, и стали почти невидимыми — настолько узкой была полоска ткани, провалившаяся между набухших губ.
Анатолий стоял в двух шагах. Он видел всё. Прозрачная ткань трусов была мокрой — не просто влажной, а мокрой насквозь, и влага собиралась в тонкую плёнку между губами, блестя на солнце, как роса на лепестках. Большие половые губы набухли и начали раскрываться под напором соков, и между ними проступала щель — мокрая, тёмно-розовая, растущая, разлепляющаяся, как лепестки цветка в жару. Течение её соков было видно невооружённым глазом — прозрачная капля медленно сползала по внутренней стороне ляжки, оставляя влажный след на загорелой коже.
Лена не оборачивалась. Она перебирала листья пиона, и пальцы её дрожали — едва заметно, но дрожали. Её соски, оба, торчали сквозь ткань платья, набухшие, твёрдые, как две вишнёвые косточки. Она возбуждалась. Её это заводило — его взгляд, его стояк, его неспособность отвернуться. Она чувствовала его глаза на своей мокрой дырке, и это заставляло её соки течь сильнее.
Анатолий не выдержал. Его руки сами потянулись к ширинке. Пальцы нашли молнию, дёрнули — металлические зубцы разошлись с тихим треском. Он просунул руку в брюки, вытащил член, и тот выскользнул наружу — крепкий, прямой, багровый от прилива крови. Головка блестела. Предэякулят уже сочился из щели на самом кончике, собираясь прозрачной каплей, которая медленно тяжела и повисала, как капля мёда.
Он стоял, держа свой стоящий член в руке, и смотрел на мокрые трусы Лены, на её раскрытые губы, на каплю её сока, ползущую по бедру. Его дыхание сбилось. Грудь вздымалась. Пальцы на свободной руке подрагивали.
Лена повернула голову — медленно, через плечо. Её взгляд опустился к его руке, к его члену, к блестящей капле на головке. Она не сказала ни слова. Только её губы приоткрылись, и язык снова мазнул по нижней губе — на этот раз медленнее, чем раньше.
***
Анатолий стоял как вкопанный, его взгляд был прикован к сочной, набухшей щели, которая пряталась под тонкой, мокрой тканью белья Лены. Он видел, как соки медленно стекали по её внутренней поверхности бедра, и
Соседка по даче Ирина Андреевна