распечатан, и из него исходила плотная, тёплая сила, которой не могло быть у невинной храмовой служительницы.
Хеми поднял руку, и пение оборвалось.
— Таис. Останься, — голос его прозвучал как хруст сухой кости. — Остальные прочь.
Через минуту двор опустел. Она осталась стоять одна под палящим солнцем перед портиком. Не опустила головы. Взгляд её был прямой, и в нём стоял тот самый тихий речной полумрак.
— Кто это был, Таис? — Хеми спустился с трона, белые одежды зашуршали по плитам. Он остановился вплотную, дыхание его пахло чесноком и сухой миррой. — Какой самец осквернил твою плоть? Ты знаешь закон: дева, нарушившая обет, пока вода не ушла с полей, отдаётся на растерзание священным ящерам. Назови имя. Это кто-то из стражи?
Таис неторопливо вдохнула. Она не стала лгать. Она не понимала, что должна. В её голове всё, что было ночью, жило как простая истина, не требующая защиты.
— Ни один мужчина не касался меня, великий жрец, — сказала она чисто и громко, отражая голос от колонн. — Я была на Старой протоке. В её руках, Хеми. В руках твоей богини.
Жрец побледнел. Узкие зрачки сузились до предела. Он схватил её за плечо, пальцы больно впились в мягкую кожу.
— Ты лжёшь, блудница! — прошипел он, оглядываясь на пустые галереи. — Тварь убивает! Она выпивает до костей!
— Мужчин. — Таис вырвала плечо. — Но не нас. Нефера и меня она не тронула. Мы плавали вместе. Она касалась моей кожи так, как не касался никто. Это был не грех, Хеми. Это было то, чего у вас в храме нет. И я пойду туда снова.
Он отступил на шаг. Сердце его бешено колотилось. Профанация культа случилась у него под носом. Священный ужас, на котором держалась его власть, превращался в тайные ночные ласки евнухов и девственниц в речной грязи. Если город узнает, что богиня Себека способна даровать женщинам нежность вместо смерти, храму конец.
Он смотрел на безумное, сияющее лицо Таис и понимал, что трещину в зеркале его власти нужно уничтожить немедленно.
Вечером он вызвал Нефера.
Двор был пуст. Воздух сделался плотным, маслянистым и пах нагретым песчаником. Нефер стоял у подножия гигантской статуи ящера, судорожно сжимая в ладонях обломок тростникового шеста. Его лицо, обычно гладкое и холодное, как речной жемчуг, дышало бессильной ядовитой яростью.
— Твои пальцы слишком крепко держат дерево, Нефер, — раздался из тени сухой шуршащий голос. — Ты словно хочешь переломить хребет реке.
Хеми не спеша вышел на свет масляной лампы. Он подошёл вплотную, вглядываясь в лицо евнуха. Читал его, как открытый папирус: гнев, растерянность и тёмную, липкую ревность, толкающую людей на безумства.
— Ты бледен, брат. И в твоих порах я чувствую не благовония Себека, а сырой мускус Старой протоки. Такой же, каким сегодня в полдень пахла Таис.
Нефер похолодел. Обломок шеста выпал из его пальцев и глухо ударился о камень.
— Ты думал, что старый Хеми слеп? — Жрец зловеще улыбнулся. — Я знаю о каждом твоём шаге. Знаю, как твои ладони омывают её чешую и как её природа засыпает от твоего дыхания. Ты единственный, в ком нет мужского яда. Ты наш мост к божеству. Поэтому ты ещё жив.
Он положил тяжёлую сухую ладонь на плечо дрожащего юноши.
— Но теперь ты впустил в её омут посторонние руки. Таис узнала твой секрет и вернулась сытой. Если эта девка проболтается остальным, если слух о нежности в камышах расползётся по улицам, наш священный ужас превратится в блуд. Люди перестанут бояться реки. Храм потеряет власть. И первым, кого я брошу ящерам, будешь ты.
Двоюродный брат