Он не побежал. Он не мог. Колени его подогнулись, дыхание остановилось. Широко раскрытые глаза не отрывались от тёмной воды, где поднимались эти плечи, и сердце колотилось так, что он слышал его в ушах. Он не чувствовал страха. Только дрожь, чистую, высокую, как у человека, которого коснулось нечто огромное и невыразимое.
Она не сразу выпрямилась. Лежала на илистом дне, слушая, как возвращается тишина. Живот её был тёплым, тяжёлым. Тело наслаждалось сытостью без спешки, без жадности: так, как наслаждаются хорошей едой.
И тогда она почувствовала.
Не запах: запах был слабым, как тень. Не звук. Что-то другое. Присутствие. В десяти шагах от места, где она лежала, в тростниковой тени, бился маленький, быстрый, тёплый огонёк. Он не имел того острого терпкого привкуса, который будил в ней голод. Не пах мужчиной. Не пах женщиной. Он был чистым, ровным, мягким. Как нагретый на солнце камень, который хочется положить ладонь.
Она замерла.
Хищник в ней приподнял голову и тут же опустил: нечего брать. Огонёк не обещал ни сладости, ни насыщения. Он просто был. Дрожал. Смотрел.
Она повернула голову, не двигаясь. Между стеблями, на тёмной воде, в маленькой лодке сидел юноша с гладкой грудью и тонкими запястьями. Глаза его, огромные, мокрые, не отрывались от неё. В них не было ужаса. Только то, что она раньше видела у тех, кого вела к себе голосом, но не такое тупое и слепое. В этих глазах горело что-то живое.
Они смотрели друг на друга несколько долгих ударов сердца.
Потом она плавно опустилась в воду, не нарушая гладкой поверхности. Круги разошлись и растаяли. Она ушла вглубь, в тёмное тёплое лоно протоки, оставив после себя запах ила и ночных лилий.
Юноша остался сидеть. Он не двигался до самого рассвета. Когда на востоке посветлело и первые птицы подняли крик, он, не разжимая ладони от рта, тихо, чуть слышно прошептал единственное слово:
— Супруга.
Слово принадлежало не ему. Оно было из жреческих гимнов, из тех, что он слышал с детства в храме. Супруга Себека. Но он произнёс его так, будто видел перед собой не богиню из камня, а живое существо.
Он не знал, что скажет жрецам. Знал только, что вернётся сюда следующей ночью.
Глава 3. Омовение
Он вернулся на следующую ночь.
Один, в маленькой лодке, без факела и без корзины. Двадцать два года прожил он на свете, и все они прошли в тени храмовых стен, где каждый шаг имел свой смысл и каждое слово было чьим-то приказом. Сегодня он выскользнул из келий, пока старшие спали, и дошёл до Старой протоки по тропе, которую знал на ощупь.
Ничего с собой не взял. Он не знал, что принято приносить той, что живёт в воде.
Лодку он оставил у самой кромки, в тени стеблей. Вошёл по колено в тёплый ил и остановился. Вода лежала чёрная, плотная, без единой морщинки, и звёзды дрожали на ней, как мелкие рыбы. Из зарослей слышался ровный, глубокий гул: сонное дыхание нескольких огромных тел. Он знал, что они там. Знал и не боялся.
Он издал тихий вибрирующий свист, похожий на крик ночной птицы. Он не знал, зачем. Так получилось само.
Вода впереди пришла в движение.
Сначала на поверхность бесшумно выплыли три широкие бугристые морды. Крокодилы сонно повели хвостами и расступились, не оскалившись, не зашипев. А потом из глубины, медленно, как поднимается луна из-за холма, показалась она.
Матовые, влажные, цвета речного ила. Длинные тёмные волосы, облепившие грудь. Лицо, спокойное и внимательное, с узкими вертикальными зрачками, в которых отражалось всё небо разом. Она остановилась в нескольких шагах от
Золотая клетка Корины. Часть 6