— наверное, дочь, наверное, таксист, наверное, кто угодно из мира, который ждал её. Она не отвечала. Сейчас она хотела быть одна со своей грустью, которая была единственным, что осталось от этой ночи.
На станции метро она села на скамейку, достала блокнот, написала: «Последняя ночь была самой настоящей из всей моей жизни. Я отпускаю тебя. Я отпускаю нас. Прощай». Потом вырвала листок, порвала его на мелкие кусочки и бросила в урну. Писать письма — это было бы слишком по-настоящему. А она должна была стать призраком, исчезнуть, оставить ему возможность жить дальше.
Поезд пришёл, пустой, серый, утренний. Марина вошла в вагон, села у окна. В стекле отражалась её фигура — усталая, с глазами, в которых застыл вечер. Поезд тронулся, и город поплыл за окном, унося её прочь от последнего места, где она была счастлива.
Где-то там, в квартире с закрытыми шторами, Игорь всё ещё стоял у двери, держа в руке её заколку, которую она потеряла в постели. Он знал, что никогда не увидит её снова. И знал, что эта ночь будет гореть в его памяти, как последний костёр перед зимой, как финальный аккорд песни, которую больше никто не споёт.
Они оба плакали — один в пустой квартире, другая в пустом вагоне метро. Их слёзы текли в разные стороны, но встретились бы где-то в недрах земли, в тех темных реках, которые никто не видит, но которые несут всю боль мира к океану забвения.
А за окном всё светлело, наступало новое утро, безжалостное и прекрасное, как всё в этом мире, что не умеет ждать и не умеет прощать.
Стеснителная Галочка