глоток. — Удобно, знаешь, иметь горничную. Я, пожалуй, привыкну, ахахаха.
Я не знал, смеяться мне или краснеть. Получилось что-то среднее — я опустил голову и продолжил тереть.
Сверху зашумела вода. Максим ушёл в душ. Шум был ровный, тёплый, и под него работалось легче — не так слышно было, как скрипит паркет под моими коленями.
Я вымыл пол в гостиной, собрал бутылки, выбросил окурки, протёр столик. Потом перешёл на кухню. Там пахло остывшим борщом — кастрюля стояла на плите, вчерашняя, нетронутая. Чайник был холодный, металлический, и я сполоснул его, поставил греться.
Катя заглянула на кухню.
— Чайник поставил? Умница. — Она прошлась по кухне, заглянула в холодильник, поморщилась. — Господи, тут шаром покати. Максим, конечно, не подумал.
— Я могу что-нибудь приготовить, — сказал я. — Если продукты есть.
— Посмотри. — Она махнула рукой в сторону холодильника и ушла обратно в гостиную.
Я заглянул. Яйца, сыр, какая-то зелень, масло, остатки хлеба. Достаточно для завтрака. Я начал выкладывать на стол, и в этот момент в гостиной снова зазвонил её телефон.
Работал я и слушал. Она говорила то по-русски, то по-английски, и в её голосе снова появились те металлические нотки — с кем-то из юристов, судя по словам. «Исковое заявление», «свидетели», «до конца недели». Слова, от которых у меня холодело в животе, потому что это было про университет. Про моё бюджетное место. Про всё, что должно было стать моей жизнью.
Я вытер стол. Поправил скатерть. Поставил чашки.
— Саш, — позвала Катя из гостиной. — Иди сюда.
Я пришёл. Она сидела в кресле, вытянув ноги, и смотрела на меня.
— Как успех? Марина уже подъезжает.
— Заканчиваю, в идеале еще пол часика. Еще нужно мусор вынести, пособирать точечно бутылки которые я упустил, с второго стола убрать... Можно я сниму туфли? Пожалуйста. Я быстрее буду двигаться.
— Нет, — сказала она.
— Я просто...
— Нет, — повторила она мягко, но так, что спорить расхотелось. — И так не успеешь до приезда Марины. А без туфелек вид не тот. — Она оглядела меня с ног до головы. — Ты же понимаешь. Горничная должна выглядеть как горничная.
Я стоял на каблуках и чувствовал, как колготки натягиваются на икрах. Ноги уже начинали гудеть — от колен, от ходьбы, от непривычного угла.
— Хорошо, — сказал я.
— Вот и умница. — Она улыбнулась и вернулась к телефону.
Я пошёл обратно на кухню. И на полпути услышал, как в дверь постучали.
Стук был короткий, деловой. Три удара. Так стучат люди, которые не сомневаются, что им откроют.
Катя поднялась из кресла, одёрнула майку и пошла к двери. Я замер на кухонном пороге, с тряпкой в руке, в платье и туфлях, и сердце у меня упало куда-то вниз.
Дверь открылась.
На пороге стояла женщина. Высокая, светловолосая, в тёмном костюме — брюки, пиджак, блузка, всё сидело идеально, будто сшито на неё. На ногах — капроновые носочки и высокие каблуки, длинные ноги, которые она и не думала прятать. Лицо красивое и холодное. И глаза — светло-голубые, оценивающие, — они прошли по комнате и остановились на мне.
Она приспустила очки на нос, чтобы посмотреть как следует.
— Здравствуй, Катя, — сказала она, не отводя от меня взгляда. — Ничего себе. У тебя горничная.
Пауза.
— Только уборкой ли она занимается?
В гостиной стало тихо. Я стоял с тряпкой в руке, на каблуках, в чёрных колготках, и чувствовал, как краска заливает мне лицо. Катя не ответила. Она только подошла к креслу, взяла свою кружку с травяным чаем и медленно отпила.
Марина шагнула через порог, не дожидаясь приглашения. Каблуки простучали по паркету — коротко,
Как я стал сучкой