Дверь открыл парень — невысокий, худощавый, с коротко стриженными тёмными волосами и спокойным, почти скучающим лицом. Он не улыбнулся.
— Заходи, — сказал он и отступил в сторону.
В квартире было пусто. Голые стены, ламинат, в углу — штатив с камерой, софит на стойке, чёрный фон, натянутый до пола и большая нарочито роскошная кровать. Пахло пылью и новым пластиком. Яна остановилась посреди комнаты, обхватив себя руками.
— Я не знаю, зачем я здесь, — сказала она тихо.
— Знаешь, — ответил он, не глядя на неё, и стал включать свет. — Снимай верхнюю одежду и начнем.
Он говорил спокойно, без угрозы, но в голосе было что-то такое, от чего не хотелось спорить. Яна сняла свитер. Осталась в белой майке, под которой сразу проступили очертания груди — мягкой, тяжёлой, с тёмными сосками, прижатыми к ткани.
— Медленнее, — сказал он, поднимая камеру. — Я хочу, чтобы было видно каждое движение.
Щёлкнул затвор. Яна вздрогнула. Он обошёл её по кругу, снимая с разных ракурсов. Потом велел снять джинсы. Она расстегнула пуговицу, стянула их вниз, переступила через штанины. Осталась в белье — простом, почти детском, но это только сильнее подчёркивало её формы.
— Теперь лифчик, — сказал он.
Яна замерла. Он опустил камеру и посмотрел ей прямо в глаза.
— Мы же говорили, откровенная фотосессия.
Она завела руки за спину, расстегнула застёжку. Лямки соскользнули с плеч. Лифчик упал на пол. Грудь освободилась — большая, белая, с розовыми сосками, которые сразу сжались от прохладного воздуха. Парень поднял камеру и сделал несколько кадров, не говоря ни слова.
— Хорошо, — произнёс он наконец. — Теперь трусики. Медленно. Смотри в объектив.
Яна подцепила резинку большими пальцами, потянула вниз. Ткань скользнула по бёдрам, упала к ногам.
Она перешагнула через них и осталась стоять, голая, под светом лампы, не зная, куда деть руки. Парень медленно обошёл её, камера щёлкала, фиксируя каждый изгиб, каждую линию. Он не спешил, и от этой неторопливости становилось ещё страшнее. Наконец он опустил камеру и кивнул на диван.
— Ляг. На спину. Руки за голову.
Яна послушалась. Холодный дерматин коснулся спины, она поёжилась. Он подошёл ближе, навис над ней, и впервые за всё время улыбнулся.
II
Он поднялся, взял камеру, отступил к штативу. Щёлкнул переключатель, проверил свет, направил софит ниже, так что жёсткий луч лёг на её живот и бёдра. Яна осталась лежать, как он велел, — руки за головой, ноги сведены, ступни упираются в холодный дерматин. Она чувствовала, как колотится сердце где-то в горле, как горячая волна то поднимается к лицу, то опускается вниз, в живот.
— Раздвинь ноги, — сказал он. — Не до конца. Чуть-чуть.
Она медленно согнула колени, развела их. Свет софита лёг между бёдер, и Яна ощутила, как воздух касается её там, влажно, открыто. Затвор защёлкал. Он снимал молча, деловито, опуская камеру ниже, ловя ракурс, от которого ей хотелось закрыться, но она не двигалась. Тело словно перестало ей подчиняться, оно выполняло его команды раньше, чем она успевала подумать.
— Теперь подними руки к груди, — произнёс он, не отрываясь от видоискателя. — Возьми себя за соски. Только не тяни. Просто погладь.
Пальцы Яны дрогнули. Она поднесла ладони к груди, накрыла её, чувствуя, какая та горячая и мягкая, как соски уже напряглись от холода и от его взгляда. Она провела по ним подушечками пальцев, едва-едва, как он просил. Соски стали твёрже, сморщились, потянулись вверх.
— Вот так, — сказал он. — Теперь подразни их. Покрути. Сделай так, чтобы они стояли. Я хочу видеть, как они становятся твёрдыми.
Ксюша. Часть 2. О пользе бритья