пальцем, осторожно покатала. Дыхание её сбилось. Внизу живота стало горячо, тесно, как будто что-то набухало изнутри. Она не смотрела в объектив, смотрела в потолок, в чёрный фон, куда угодно, только не на него, но пальцы продолжали двигаться, и это было хуже всего: она сама делала с собой то, что он хотел.
— Сильнее, — велел он. — Не бойся. Ты же чувствуешь, как тебе это нравится.
Она хотела возразить, но губы только приоткрылись. Пальцы сжали сосок сильнее, вытянули его, отпустили, снова поймали. Грудь налилась тяжестью, кожа покрылась мурашками. Яна услышала собственный выдох, слишком громкий, слишком рваный. Между ног стало мокро, липко, и она сжала бёдра, но он тут же остановил её:
— Не своди. Держи открытыми. Я снимаю.
Она развела ноги снова, чувствуя, как холодный воздух касается влажных складок. Стыд накрыл её жаркой волной, и почему-то от этого стало только хуже, только возбуждённее. Она ненавидела себя за это и не могла остановиться.
— Теперь одной рукой, — сказал он, подходя ближе, так что объектив оказался совсем рядом с её лицом, потом с грудью, потом ниже. — Вторую оставь на соске. Продолжай крутить. А первой.. — он помедлил, и в голосе его впервые прорезалось что-то нерепеливое, жадное, — первой погладь себя между ног.
Рука Яны замерла на полпути. Она посмотрела на него, впервые за долгое время прямо, — и увидела, что он говорит серьезно. Она ожидала, что он смутиться или что он сам не понял, что сболтнул, но глядя на него она поняла что это не так. Он говорил вполне прямо и чётко понимал, что хочет увидеть. Сейчас это было её рука на её же клиторе.
— Я не могу, — прошептала она.
— Можешь, — ответил он. — Ты уже течёшь. Я вижу. Просто сделай это. Подрочи для меня. На камеру.
Слово ударило её, как пощёчина. Подрочи. Грубое, грязное, унизительное. И всё же рука её двинулась вниз сама, скользнула по животу, по лобку, легла между ног. Пальцы коснулись влажных складок, и Яна вздрогнула всем телом, так остро, так сильно, что из горла вырвался стон.
— Я не могу, — снова повторила она, хотя её рука уже массировала сладострастную горошину.
— Все у тебя получится, не переживай. Делаешь все отлично, — он звучал как на бизнес тренинге, только учил он совсем не бизнесу. Он подначивал её и кажется это работало.
— Вот так, — выдохнул он. — Теперь не останавливайся.
Она не смогла бы остановиться, даже если бы захотела. Пальцы двигались сами, размазывая влагу, находя клитор, надавливая на него круговыми движениями. Второй рукой она продолжала терзать сосок, выкручивать его, тянуть, и каждое движение отдавалось внизу живота тугой, сладкой судорогой. Она забыла про камеру, про свет, про то, что лежит голая на чужом диване в пустой квартире. Осталось только это, нарастающее, невыносимое, горячее.
— Быстрее, — командовал он, и она ускорялась. — Громче. Я хочу слышать.
Яна позволила себе расслабиться и застонала в голос. Бёдра её приподнялись навстречу собственной руке, спина выгнулась. Она слышала, как щёлкает затвор, как он ходит вокруг, снимая её с разных сторон, но это уже не имело значения. Она дрочила перед ним, перед камерой, и не могла остановиться, потому что впервые за долгие месяцы чувствовала такое возбуждение, наваждение и животную страсть одновременно.
— Не кончай, пока я не скажу, — произнёс он вдруг, и голос его прозвучал совсем близко, над самым ухом.
Яна замерла на самом краю, дрожа, удерживая себя из последних сил. Пальцы застыли на клиторе, грудь вздымалась, по телу пробегали короткие судороги. Она
Скромные подруги