с ней вживую. Лена периодически то будто флиртовала со мной, то запиралась и ходила угрюмой тучкой. Каждый раз, когда она касалась меня, сквозь нас будто пробивала электрическая дуга. На предновогоднем вечере, устроенном отделом персонала, она танцевала со мной, и это было неловко - отчасти из-за разницы в росте, отчасти из-за случившейся у меня мощной эрекции, которую скрыть от нее было невозможно. "Успокойся и расслабься" - прошептала она мне, поманив, чтобы я наклонился - "Не зажимайся ты так сильно". Я закрыл глаза, выдохнул и взял себя в руки. Она стала более внимательной к дистанции, реже задевая бушующий в штанах член. Когда мы расходились, она улыбнулась мне понимающей улыбкой, прежде чем исчезнуть за дверью.
Я затушил сигарету о каблук ботинка, выбросил окурок в гравий, перемешал его ногой, и пошел к воротам фабрики.
Шум и ярость, такие впечатления у меня всегда были от фабрики. Конвейер злобно воет приводами, везя руду в измельчение, а оттуда на флотацию. Насосы надсадно гудят, перекачивая тонны технической воды, пульпы и шламов.
Под ноги прыгает шальной заяц, прискакавший откуда-то со стороны леса. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как он в три прыжка исчезает в стороне, где находится административно-бытовой корпус.
Сегодня у меня в планах сфотографировать и пополнить стенды, забрать бумажки по аудиту уборки и состояния рабочих мест с этого участка. Я вынимаю бланки из ящиков, аккуратно складывая их в свою пластиковую папку, пополняю запас пустых бланков. Со стендов я забираю бумаги по аудиту рабочих мест, заменяю старые листовки на новые. Рабочие места не захламлены и содержатся в чистоте, я делаю несколько фото для проформы - нормативные рабочие места не так интересны руководству, как захламленные.
Участок Лены находится дальше, сегодня мне там делать нечего, но я давно ее не видел. Через пару дней - перевахта, она уедет на две недели, а я останусь здесь. Немного поколебавшись, я подхватываю папку, поправляю каску и иду дальше. На ходу я надеваю перчатки, поскольку некоторые лестницы на переходах довольно сильно запылены. На коже рук эта пыль размазывается в градиент от серого до графита с прозеленью, как спинка жука, или как тени на веках.
Местами на промышленных нескользящих полах встречаются просыпь и лужицы. Лужи переливаются цветами побежалости, и легкой, красиво переливающейся влажным блеском красноватой пленкой каким-то образом восстановившейся меди. Я опускаюсь на колено, окунаю палец в лужицу и поднимаю руку к свету - остатки металла на облитой поливинилхлоридом перчатке теряют блеск, превращаясь в красноватую грязь. Я растираю медь по перчатке.
Лена - технолог участка, и потому мне нужно с фабрики выйти, и подняться выше, в офисную часть. Я дохожу до конца технических галерей, открываю пластиковую дверь на лестницу и поднимаюсь на два этажа выше. Коридор, по которому я иду, кажется мне бесконечным, и я не помню, где сидит она сама. Почти в конце коридора я нахожу нужную мне дверь. Захожу я обычно без стука.
Лена сидит за компьютером без обуви, подобрав ноги под себя по-турецки. Она рассматривает графики в какой-то технологической карте, которую я раньше не видел.
— Привет, Лен - говорю я, стоя на пороге.
— Олег! Давненько не виделись - радостно вскрикивает она, разворачиваясь на стуле.
— Кофе хочешь? - спрашиваю я, снимая каску и перчатки, откладывая их на пустой стул и вынимая из пластиковой папки литровый термос.
Она ловко продевает ступни в незашнурованные ботинки и встает со стула.
— Не откажусь. Пойду, возьму кружки - отвечает она, и исчезает в лаборантской.
Я ставлю термос на ее стол, и сажусь на стул рядом с ее креслом. На мониторе
Сын и мать (Танька. Часть ?7)