День клонился к вечеру, насыщенный удушливым запахом сирени и нагретой за день жести крыш. Двадцатидвухлетняя Светлана, переехавшая к мужу в этот частный дом всего полгода назад, всё ещё чувствовала себя здесь чужой. Особенно когда приезжала свекровь, Тамара Степановна. Не то чтобы та была злой — просто монолитной. Основательной, с тяжёлым взглядом и густым, низким голосом, не терпящим возражений. Она приехала на неделю с очередным визитом «навестить сыночка», и сегодня к ней заглянула её давняя подруга, Валентина.
Светлана, помыв посуду после ужина, хотела пройти в свою комнату, но путь лежал мимо приоткрытой двери на веранду. Оттуда доносились приглушённые голоса, смех и звон бокалов — женщины сидели с вином. Света уже было прошла мимо, но застряла, услышав собственное имя.
«…Светка-то у тебя скромница, — говорил знакомый хрипловатый голос Валентины. — Молчунья. Небось, наш Серёжа её ещё не растормошил как следует».
«Да что ты, — фыркнула Тамара Степановна. — Современные-то, они в телефонах своих всё понимание нашли. Поцеловались, и на боковую. Ни романтики, ни… размаха».
Слово «размаха» было произнесено с таким многозначительным придыханием, что у Светланы ёкнуло под ложечкой. Она прилипла к стене в тёмном коридоре, затаив дыхание. Её собственная сексуальная жизнь с Сергеем и правда была… корректной. Он был нежен, внимателен, но как-то… быстро. И она, стесняясь своей неопытности (он был её первым), делала вид, что всё прекрасно. А тут — «размах».
«А помнишь, Тамарка, того грузина, Рамаза?» — голос Валентины стал сладким, заговорщицким.
Раздался продолжительный, сочный смех. «Как же, родная, забыть! Мужик то, что надо! Я до сих пор порой вспоминаю».
Светлана почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Она украдкой присела на корточки, заглянув в щель между дверью и косяком. Они сидели за плетёным столиком, в полумраке, освещённые лишь гирляндой. Тамара Степановна, эта всегда подтянутая, с строгой причёской женщина лет пятидесяти пяти, расстегнула верхнюю пуговицу блузки и обмахивалась журналом. Валентина, полная, с пышной грудью и яркой помадой, жестикулировала бокалом.
«Так вот он какой был, этот Рамаз!» — продолжала Валентина. — «Приехали мы тогда на ту базу отдыха. Он — начальник охраны. Вида — гора, а не мужик. И глаза чёрные, пробивные. Меня, дуру, как пробил взглядом в первый же вечер, так я вся и растаяла».
Тамара хихикнула. «А я его в душе случайно увидела. Иду мимо, дверь приоткрыта, а он стоит под струёй. Ну, я… заглянула. Мать честная! Я такого и в кино не видела».
Светлана прижала ладонь ко рту, чувствуя, как кровь приливает к щекам и странно, низко, к животу. Она никогда не слышала, чтобы взрослые, уважаемые женщины говорили ТАК.
«Опиши, опиши, не томи!» — потребовала Валентина, подливая вина.
«Ну… — Тамара Степановна откинулась на спинку кресла, её глаза блестели в полутьме. — Сам он — широкий в плечах, живот плоский, мышцы… ну, как у тех древних гладиаторов. А оно… оно у него висело, ещё не вставшее, понимаешь? Но уже такое… солидное. Тяжёлое. Двумя руками взять — и то не обхватить. Длинное, сантиметров… эх, даже не знаю, восемнадцать-двадцать, наверное, в состоянии покоя. А главное — залупа! Валюш, я тебе клянусь! Она была не просто большая. Она была — шар! Настоящий, тугой, размером, наверное, как билиардный. И цвет… тёмно-лиловый, прямо фиолетовый, прожилки на ней синие, толстые, как шнурки. И блестела она, понимаешь, от воды, будто полированная. Я тогда аж прислонилась к стене, ноги подкосились».
Светлана, слушая этот откровенный, почти клинический восторг, почувствовала, как между её собственных ног стало тепло и влажно. Она невольно сжала бёдра. Её воображение, разбуженное этими картинами, услужливо нарисовало ту
Любовь одного дня