Московская зима 189... года встретила меня сурово и величественно. Студеный январь сковал город в хрустально-белые оковы, но в моей груди пылало нетерпение, смешанное с благоговейным трепетом. Письмо от Амалии Николаевны, пришедшее в конце декабря, было лаконичным и властным: «Ждём тебя в Зарядье после Крещения. Девочки соскучились. И я тоже». Эти строки я перечитывал десятки раз, заучивая наизусть, как молитву.
Деревянная мостовая под полозьями извозчичьих саней глухо постукивала, когда я подъезжал к особняку Горецких в Зарядье. Дом, в отличие от летнего, воздушного Отрадного, был каменным, солидным, трёхэтажным, с массивными дубовыми дверями и чугунными решётками на окнах. Он дышал городским величием и статусом. Мой дядя, полковник, был снова в отъезде — на зимних квартирах полка где-то под Смоленском.
Слуга в ливрее принял мой чемодан. Сердце колотилось, как в тот первый день лета. Но теперь не было ни растерянности, ни сомнений. Я твёрдо знал своё место. Через анфиладу комнат, устланных толстыми персидскими коврами, где пахло воском, хвоей и дорогим табаком, меня провели в будуар Амалии Николаевны.
Она восседала у камина, в котором весело потрескивали берёзовые поленья. Зимний свет из высокого окна падал на её фигуру, облачённую в тёмно-синее бархатное платье с высокой горловиной, отделанное кружевом. Она казалась ещё более царственной, чем летом, — столичная львица в расцвете своей власти. По обе стороны от её кресла, на низких табуретах, сидели Зинаида и Машенька. Зина — в строгом платье графитового цвета, с гладко зачёсанными волосами, собранными в тяжёлый узел на затылке. Маша — в чём-то розовом, воздушном, с локонами, уложенными в модную причёску «барашек». Они смотрели на меня — не как на гостя, а как на долгожданную собственность, наконец-то вернувшуюся в свои владения.
Я не стал ждать приветствий, не стал искать слов. Всё, чему меня научило то лето, все те ночные размышления, все грёзы и уроки боли слились в один ясный, непреложный импульс. Я переступил порог, сделал три шага вперёд и, не опускаясь постепенно, а как подкошенный сознанием своего истинного положения, опустился на оба колена на мягкий, узорчатый ковёр. Поклон был так низок, что лоб мой коснулся ворса.
В комнате на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском огня. Потом я услышал мягкий, одобрительный выдох Амалии Николаевны.
— Вот видите, девочки, — прозвучал её бархатный голос, — наш ученик оказался способным. Летние уроки не прошли даром.
Я поднял голову, но не встал с колен. Мои глаза встретились сначала с её проницательным, тёплым взглядом, потом — с холодновато-оценивающим взглядом Зинаиды и сияющим от восторга взглядом Машеньки.
— Мы не виделись несколько месяцев, Алексей, — сказала Амалия Николаевна. — Но, судя по всему, ты не забыл самого главного. Подойди ближе.
Я подполз на коленях к самому её креслу. Она неспешно вытянула вперёд ногу, обутую в изящную бархатную туфельку на каблучке. Я склонился и, зажмурившись от переполнявшего меня чувства, прикоснулся губами сначала к носку одной туфельки, потом — другой. Поцелуй был долгим, полным осознанного поклонения. В нём не было ни робости первого летнего прикосновения, ни экстатического помешательства того вечера в будуаре. Была спокойная, глубокая, принятая всем существом уверенность: это — моё место. Это — моя правда.
— Благодарю вас, Амалия Николаевна, что позволили мне вновь оказаться у ваших ног, — произнёс я тихо, но чётко.
— Милости просим, — ответила она, и в голосе её звучало удовлетворение. — А теперь поприветствуй моих дочерей. Они очень ждали этой встречи.
Я развернулся на коленях. Первой протянула ногу Зинаида. Её туфелька была из тёмно-зелёного сатина. Я поцеловал
Ловушка для нудисточки