Иван с трудом разлепил веки, будто выбираясь из густой, липкой тьмы. В ушах всё ещё стоял влажный, ритмичный шум из его сна — там, в полумраке подсознания, его жену Катю ебали несколько мужчин, и её тело, покорное и жадное, выгибалось под ними, ловя каждое движение. Эти сны приходили к нему всё чаще, и каждое утро он просыпался с пульсирующей тяжестью в паху и горьковато-сладким привкусом во рту.
Прошло уже больше двух месяцев с того вечера, когда жена впервые привела своего первого жениха в их супружескую постель. Впрочем, чисто супружеской ее назвать было нельзя. Иван давно делил Катю с другими мужчинами. Как-то он пытался подсчитать, сколько членов побывало в ее, так любимой им, писе, но на третьем десятке сбился со счета и оставил эту затею.
К удивлению Ивана, со дня его своеобразного «знакомства» с Катиными первым женихом, она никак не изменилась в поведении. Иван же, напротив, стал гораздо легче относиться ко встречам жены с другими мужчинами, если Катя сообщала ему, что Марк ее будет сопровождать. Странное дело: теперь, если она уходила с ним, Иван не метался от ревности, не прислушивался к шагам за дверью. Напротив — он выдыхал с облегчением, зная, что с ней будет тот, кто знает, как держать её за волосы и как шептать ей на ухо те слова, от которых она кусает губы до крови, пока ее ебут другие.
Ревность не ушла — она лишь переплавилась во что-то иное, более острое и тёмное. Каждый раз, когда он разрешал себе представить, как чужие руки сжимают её бёдра до синяков, а Марк, довольно ухмыляясь, раздвигает их шире, направляя очередной член в ее распухшую мокрую промежность — его член наливался каменной тяжестью, а в груди разрасталось мучительное, почти невыносимое сладкое томление. Стыд смешивался с гордостью: гордостью за то, как Катя принимает всё это, как её тело — податливое, жаркое — становится центром чужого вожделения. Иван хотел, чтобы её трахали чаще, грубее и дольше. Чтобы она возвращалась домой, наполненная чужой спермой, и с мокрым блеском в глазах, в которых читалось непреодолимое желание только одного - чтобы он, ее любимый муж, нырнул губами в ее растраханное лоно прямо сейчас, пока ее тело еще помнит прикосновение чужих рук и членов. Ведь это нравилось им обоим.
Он знал это с той же ясностью, с какой чувствовал собственное дыхание.
Иван потянулся, кожей ощутив прохладу простыней, и бросил взгляд на часы. Шесть утра. Ровно через два часа — обход в клинике. Он прислушался к дому: с кухни доносился нарастающий, всё более настойчивый шум закипающего чайника.
Пора вставать.
Он поднялся, прошлёпал босыми ногами по коридору мимо кухни, и уже у двери в комнату Артёма и Таси замер, движимый неясным, животным любопытством.
Тихо, почти неслышно, он приоткрыл дверь.
Иван ожидал увидеть их спящими — сплетёнными в утренней неге, но то, что открылось его взгляду, ударило под дых горячей волной.
Тася стояла на коленях, лицом к кровати, и её попка — тугая, округлая, с ямочками у поясницы — мелко подрагивала в такт движениям. Она была вся на виду: аккуратный, сжатый розовый анус, а под ним — влажная, приоткрытая, набухшая пися с уже наметившимся пушком нежных девичьих волосиков.
Тася самозабвенно, с каким-то мурлычущим стоном, облизывала тёмно-розовую блестящую головку члена брата, который, откинув голову и зажмурившись от наслаждения, пальцами теребил её соски, сжимая и вытягивая их и заставляя её постанывать еще громче.
Иван замер, чувствуя, как кровь приливает к паху, как член твердеет под халатом. Он сглотнул, в горле пересохло. Медленно, с предельной осторожностью,
В пансионате (часть 3)