Прозвенел звонок. Класс, гудя и переговариваясь, начал собирать вещи. Димка, бросив на Пашу многозначительный взгляд, пробормотал: «Я тебя в коридоре подожду» — и выскользнул за дверь. Игорь замешкался, застёгивая рюкзак и глядя то на мать, то на Пашу, но Инна, поймав его взгляд, едва заметно качнула головой: «Иди». Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком.
В классе остались только они.
Инна сидела за учительским столом, держа в руках листок Паши — почти пустой, с жалкими попытками решить первые два задания. Она рассматривала его долго, слишком долго для простого учительского неудовольствия. Затем подняла глаза. В них не было ни стали, ни иронии, ни холода. Только мягкая, почти нежная грусть.
— Павел, — произнесла она, и голос её прозвучал иначе, чем на уроке: тише, теплее, доверительнее, — подойди.
Он подошёл. Остановился рядом со столом, глядя на неё сверху вниз. Вблизи она была ещё красивее: красная помада чуть смазалась в уголке губ, длинные ресницы отбрасывали тени на щёки, а аромат жасмина, казалось, проникал под кожу.
— Посмотри на это, — она протянула ему листок. — Ты не решил и половины. Ты — парень, который две недели назад объяснял мне замену переменной в интегралах. Ты — один из самых способных учеников, которые у меня когда-либо были. А теперь ты снова сидишь с пустым листком. Зачем, Паша? Зачем ты хоронишь свой потенциал?
Он молчал, глядя на свои жалкие каракули. Ему было стыдно. Но ещё больше — странно, потому что её голос не осуждал. Он... жалел.
— Я хочу, чтобы ты вернулся, — сказала она и вдруг, помедлив, добавила: — Я прошу тебя. Не ради оценок. Не ради твоего отца. Ради... — она запнулась, подбирая слова, — ради того, что между нами было. Того, что мы начали. Ты же помнишь.
Паша поднял глаза. Она смотрела на него — и в её взгляде было что-то новое. Не учительское. Не холодное. Женское.
— Я хочу извиниться, — продолжила она, и голос её дрогнул. — За то, что прекратила занятия тогда. Я не подумала о твоих чувствах. Я испугалась. Своих чувств в том числе, — она чуть усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Я знаю, что обидела тебя. И я хочу исправиться.
Она положила его листок на стол и, сделав крохотный шаг ближе, коснулась ладонью его руки — той самой, что лежала на столе, сжимая край тетради. Тёплые пальцы легли на его запястье, мягко, но уверенно.
— Хватит дуться, — сказала она, и в её голосе зазвучала та самая игривая, ироничная нотка, которую он так любил. — Ты же не маленький мальчик. Ты мужчина. А мужчины умеют прощать. Особенно когда женщина признаёт свою неправоту.
Паша смотрел на её руку поверх своей. На тонкие пальцы с аккуратным маникюром. На обручальное кольцо, тускло блестевшее в свете ламп. А потом перевёл взгляд на её лицо — такое близкое, такое красивое, такое неожиданно уязвимое.
И растаял.
— Ладно, — выдохнул он, и на губах его медленно расцвела та самая знакомая улыбка, — так уж и быть. Завтра приду на занятие.
Инна облегчённо выдохнула, и её плечи, до того напряжённые, чуть опустились.
— Но, — Паша поднял палец, и в его глазах вспыхнули озорные искорки, — вам придётся извиниться как следует. По-настоящему. А не просто «извини, Паша, я была неправа».
— И как же? — она склонила голову набок, и в её глазах тоже заплясали огоньки.
— Для начала — наденьте завтра этот же костюм, — он обвёл её фигуру долгим, откровенным взглядом. — Вот этот самый.
День выпускника