Это произошло в далёком начале нулевых. Вагон был забит до отказа. Воздух, раскаленный за день на солнце, стоял густой и спертый, пах пылью, немытыми телами и сладковатым душком перезрелых фруктов. Марина, прижав к груди дорожную сумку, протиснулась в свое купе и с облегчением обнаружила, что ее вещи на верхней полке нетронуты.
Она была совсем девчонкой, первокурсницей, и эта поездка к родственникам на каникулы после экзаменов казалась ей большим приключением. Пока поезд не тронулся, она еще радовалась, глядя в окно на мелькающие огни Москвы. Но когда кончились пригороды и в окне поплыла темнота, а в купе вошли трое ее попутчиков, радость поутихла.
Мужчины были взрослые, лет под сорок. Они громко разговаривали, хлопали дверью, и Марина инстинктивно притихла, стараясь не привлекать внимания. Она сидела у окна, а они расположились напротив — двое на нижней полке и один на противоположной верхней. Их разговор вертелся вокруг денег, машин и каких-то сомнительных развлечениях. От них пахло потом и сигаретами.
Стояла невыносимая духота. Джинсы прилипли к ногам, а тонкая футболка стала мокрой от пота на спине. Марина почувствовала, что больше не может это выносить. Ей нужно было переодеться в легкий хлопковый халатик, который она предусмотрительно положила в сумку.
Собравшись с духом, она робко кашлянула.
— Простите, — голос ее прозвучал тише, чем она хотела. — Не могли бы вы выйти на пару минут? Я хочу переодеться.
В купе наступила тишина. Трое мужчин переглянулись, и на их лицах расплылись ухмылки. Тот, что сидел напротив, коренастый брюнет с короткой шеей, медленно облизнул губы.
— А в чем проблема, девочка? — спросил он, и его голос был густым и масляным. — Переодевайся при нас. Все равно ехать двое суток.
— Да стесняться нечего, — подхватил второй, высокий и тощий, с хищным лицом. — Мы тебя все равно всю рассмотрим. И не только рассмотрим.
Марину бросило в жар от этих слов. Она попыталась возразить, но язык не слушался.
— Пожалуйста, это ненадолго…
— Деваха, ты чего упираешься? — перебил ее третий, самый молчаливый до этого, с татуировками на руках. — Все равно кончится тем, что ты сама перед нами разденешься. И не только разденешься. Мы тебя хорошенько потрогаем. И кое-что кое-куда засунем. Так что советуем — не трать время. Раздевайся сейчас, и начнем веселиться.
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и грязные. Марина почувствовала, как по спине побежали мурашки, а в горле встал ком. Она больше не думала. Схватила свою сумку, выскочила из купе и прислонилась спиной к прохладному стеклу коридорного окна, дрожа как осиновый лист. Из-за двери донесся грубый смех.
— Никуда не денешься, красотка! Поезд битком! Все равно приползешь к нам на коленках, как время придет!
Марина сжала сумку так, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела в окно, в котором отражалось ее бледное, испуганное лицо. Деваться было действительно некуда. И это осознание было самым страшным.
Студентка так и стояла, вжавшись в стенку у окна, не в силах сдвинуться с места. Казалось, прошла вечность. Поезд, грохоча, мчался через посёлки и обширные леса, а она все смотрела в свое отражение, не видя его, и слушала доносящийся из купе похабный смех. Мимо, по своим делам, то и дело проходили безучастные пассажиры. Ноги затекли, в горле пересохло. Мысли метались, как затравленные зверьки, не находя выхода.
Наконец, поезд начал сбавлять ход, за окном замелькали огни станционных построек — подъезжали к городу. Марина с облегчением подумала, что сойдет здесь, чего бы это ей ни стоило. Любая гостиница, любое место будет лучше этого ада на колесах.
Вино Хоббитов. День четвертый