Приговор судья читала спокойно, будто зачитывала прогноз погоды: «Назначить наказание в виде восьми лет лишения свободы, с отбыванием в исправительной колонии общего режима». Николай даже не сразу понял, что это про него. Восемь лет. Он двадцати семи лет от рождения — и восемь лет за мошенничество в особо крупном размере. Вьюга за окном зала суда шуршала, а у него в ушах стоял собственный хрип: он считал, как быстро пролетели те два года, когда он рисовал фиктивные договоры и подписи, уверенный, что никто не докопается.
Докопались.
Первый год в колонии он почти не разговаривал. Ночами считал: до освобождения — семь лет, шесть месяцев, столько-то дней. Цифры не убывали, они просто висели, как тяжёлые качели. А потом что-то щёлкнуло. Может, когда потерпевшая — немолодая женщина, которой он продал несуществующую квартиру, — написала ему письмо. Не злое. Просто: «Я копила на это всю жизнь». Он тогда читал его в бараке, и стыд был такой, что дышать больно.
Николай начал работать — в швейном цеху, где прошивали спецодежду. Потом взялся за учёбу: заочное отделение, бухгалтерия, ирония судьбы — деньги, которые он когда-то виртуозно «перекладывал» в чужие карманы, теперь он учился считать честно. Брал дополнительные смены, шил форму для всего участка, поставил рекорд цеха, о котором писали в стенной газете. Начальник отряда поначалу смотрел на него с подозрением — так не бывает, чтобы на ровном месте, — но взысканий не было ни одного. Ни одного за четыре года. Только поощрения: благодарности, благодарности, ещё благодарность.
Когда отбыл четверть срока, он и думать не смел о колонии-поселении. Срок большой, статья корыстная — сам себе говорил: не наглей. Но мать была одна, и в письмах между строк читалось: «Коля, мне бы хоть иногда тебя видеть». Потерпевшей он к тому времени вернул почти всю сумму — тихо, частями, без объявлений. Судья при вынесении приговора упомянула, что ущерб не возмещён; он помнил эту фразу как занозу.
На пятом году адвокат убедил его: подавай ходатайство, ты к этому пришёл честно. В суде Николай говорил недолго и правду: -Я не жду награды за то, что не воровал. Но я хочу вернуться к матери, пока она меня ещё помнит.
Администрация колонии дала положительную характеристику: дисциплинирован, добросовестен, возместил ущерб, имеет поощрения, взысканий не имеет. Характеристику он потом перечитывал раз десять — так, будто это письмо с воли.
Судья листала дело, потом посмотрела на него — уже не так, как в тот первый раз, когда зачитывала приговор.
— Считаешь, что исправился?
— Не считаю. Я стараюсь исправиться. Каждый день.
Постановление он выслушал уже спокойно: изменить вид исправительного учреждения на колонию-поселение. В тот вечер он не праздновал. Просто долго стоял у окна и думал, что восемь лет — это не приговор. Приговором оказалось то, что он тогда, четыре года назад, сначала не поверил, что человек умеет начинать заново.
В поселении всё оказалось иначе: можно ходить на работу за территорией, жить в общежитии без решёток на окнах. Он устроился бухгалтером на местное предприятие — почти по специальности, как и учился. Каждый месяц переводил потерпевшей остаток долга, пока не закрыл его полностью.
Но самое главное, теперь он мог увидится со своей матерью. Да, путь из его родного города был не близок. Но для родного человека это было не расстояние.
*****************
Утро выдалось прохладным, но солнечным — будто сама природа хотела сделать этот день чуть светлее. Мама приехала рано, ещё до открытия КПП: в сумке — домашние пирожки, аккуратно завёрнутые в полотенце, пара любимых книг сына и маленький флакон её духов, запах которых
вот она жизнь