правую руку с влажным звуком, как будто он выдергивал оружие из плоти, и тут же вогнал левую, его движения были резкими, уверенными, как у боксера, что бьет по груше, не зная усталости. Анус Анюты, уже зияющий, как кратер после извержения, не сопротивлялся — он оставался открытым, багровым и пульсирующим, края дрожали от напряжения, а внутри виднелись розовые, влажные стенки кишок, блестящие от смазки, как внутренности зверя, что разорвали на части. — Глянь, лох, как я ей жопу долблю! Ты бы хоть раз так ее взял, слабак! — Он сжал кулак внутри, увеличивая темп, его рука входила и выходила с такой скоростью, что кровать тряслась, как корабль в шторм, и Анюта выла, ее тело содрогалось от непрерывных оргазмов, один за другим, как волны, что бьют о скалы, не зная пощады.
— Давай, сука, кончай громче! Ща я тебе жопу до конца разъебу! — Толик хохотал, его голос был громким, как раскат грома, и он начал бить ее анус еще быстрее, чередуя руки, как молоты, глубоко, по самые локти, с такой яростью, что ее попка перестала закрываться совсем, превратившись в зияющую бездну, багровую и трепещущую, как врата ада, что раскрылись перед миром. Ее кишки, розовые и блестящие, дрожали в глубине, как живая плоть, что дышит после боя, извиваясь под каждым ударом, как змеи, что танцуют в огне, и это было эпично, как падение древнего города под натиском орды, как разрушение, что оставляет лишь руины и пепел. Анюта чувствовала, как ее внутренности открыты миру, как прохлада проникает в нее, смешиваясь с жаром ее оргазмов, как будто ледяной ветер ворвался в ее тело, обжигая ее изнутри своей властной лаской, и это было слишком — слишком сильно, слишком унизительно, слишком возбуждающе, как будто она стала воплощением хаоса, что пожирает сам себя, как буря, что разрывает небо на куски.
— Чё, лох, снимай крупным планом! Давай, фотай ее дырку, пока она такая красивая! — Толик хохотал, его голос был пропитан злобным триумфом, и он кивнул Игорю, указывая на ее открытый анус, как на трофей, что он выставил на всеобщее обозрение. — Смотри, шлюха, как я тебя разъебал! Ща твой мужик еще и потрогает, будешь знать, чья ты теперь! — Игорь дрожащими руками поднял фотоаппарат, его объектив приблизился к ее попке, щелкая крупные планы — багровые края, блестящие от смазки, зияющая глубина, где пульсировали ее кишки, как сердце побежденного зверя, извивающиеся и дрожащие, как живые тени в темной пещере. Он протянул руку, его пальцы коснулись стенок, горячих и влажных, трепещущих под его прикосновением, как плоть, что еще жива после битвы, и это было отвратительно, но завораживающе, как прикосновение к запретному, как взгляд в бездну, что смотрит в ответ. — Давай, лох, трогай глубже! Чувствуешь, как я ее разворотил? Ха, снимай, как твоя шлюха теперь дырка ходячая! — Толик хохотал, его смех был громким, раскатистым, как гром, что сотрясает горы, и он рухнул рядом с Анютой, тяжело дыша, его грудь вздымалась, как после долгого боя, а глаза сверкали злобным весельем, как у демона, что наслаждается своим триумфом.
Анюта лежала неподвижно, ее тело дрожало, как после катаклизма, ее попка оставалась открытой, зияющей, как кратер вулкана, багровые края пульсировали, как живые, а внутри ее кишки дрожали, извиваясь, как змеи в глубинах, открытые миру, уязвимые и трепещущие. Она чувствовала прохладу глубоко внутри, как будто холодный ветер проник в ее внутренности, обжигая их своей ледяной лаской, и это ощущение смешивалось с жаром ее оргазмов, что
С лучшим другом