Анюта задыхалась, ее оргазмы накатывали один за другим, как волны в шторм, каждый удар его кулака внутри нее вызывал новый взрыв, жар и боль смешивались в бурю, что уносила ее в бездну. — Чё, шлюха, кончаешь? Ща я тебе желудок до горла пробью! — Толик хохотал, и вдруг сжал кулак сильнее, ударяя вверх, ближе к горлу, прямо в желудок, его движения были резкими, как удары молота, и Анюта чувствовала, как каждый удар отдается в ее груди, как желудок сжимается, как давление поднимается к горлу, словно он хотел вытолкнуть ее душу наружу. Ее тело дрожало, как в лихорадке, каждый удар был острым, как нож, пронзающий ее изнутри, но за этой болью следовало наслаждение, темное и властное, как будто ее внутренности танцевали под его кулаком, подчиняясь его ритму. Она задыхалась, слюна текла изо рта, горло сжималось, как будто его рука действительно дотянулась до него, и она кричала, но крик тонул в хрипе, пока он бил долго, не останавливаясь, наслаждаясь ее мукой и экстазом.
— Бляяя, устал я твою шлюху долбить! — Толик наконец остановился, тяжело дыша, его грудь вздымалась, как после боя, но рука осталась внутри, по плечо утопленная в ее анусе. — Эй, лох, принеси мне пожрать что-нибудь, а то я тут с твоей бабой заебался! — Он хохотнул, глядя на Игоря, и начал перебирать ее органы, как игрушки, сжимая то желудок, то печень, его пальцы скользили по влажным внутренностям, оставляя ощущение, что он играет с ее жизнью. — Глянь, какая печень мягкая, как тесто! А желудок — прям бурчит, небось, пустой! Ща я ей кишки на узел завяжу, будет знать, как настоящего мужика встречать! — Он хохотал, его голос был громким, раскатистым, как гром, а Анюта лежала, ее тело дрожало, как после катаклизма, разум был пуст, и только его рука внутри напоминала ей, что она еще жива, побежденная, но вознесенная этим кошмаром.
Игорь замер, его взгляд метался между Толиком и Анютой, лежащей в изнеможении, ее тело дрожало, как после бури, а открытый анус зиял, пульсируя, как живая рана. — Чё стоишь, лох? Двигай на кухню, бутеры сделай, чай завари горячий! Ща пожру, а то с твоей шлюхой намаялся! — Толик хохотнул, его голос был хриплым, пропитанным презрением, и он хлопнул себя по бедру, не вынимая правую руку из ее ануса, где она оставалась утопленной по плечо. Игорь, словно под гипнозом, кивнул, его ноги дрожали, как у человека, потерявшего волю, и он побрел на кухню, бросив последний взгляд на жену, чье лицо было искажено смесью боли и экстаза.
На кухне он двигался механически, как марионетка: достал хлеб, масло, сыр, колбасу, соорудил несколько бутербродов, руки тряслись, роняя крошки на стол. Заварил чай, пар поднимался от кружки, обжигая пальцы, но он не чувствовал жара — только холод внутри, как будто его душа замерзла под тяжестью этого кошмара. Собрав все на поднос, он вернулся в комнату, где Толик ждал, ухмыляясь, его левая рука уже держала бутерброд, который Игорь поставил рядом. — Во, молодец, лошара! Ща подкреплюсь, а твою шлюху дальше долбить буду! — Он хохотнул, откусывая большой кусок, жуя с чавканьем, пока правая рука зверски давила органы Анюты, сжимая их с садистским наслаждением.
Анюта выла, ее тело сотрясалось от оргазмов, каждый новый удар его кулака внутри нее вызывал волну жара, что поднималась из глубин, как лава, смешиваясь с болью, острой, как раскаленный нож. — Глянь, лох, как я ей желудок мну! — Толик сжал пальцы, давя на
ПЯТОЕ ВРЕМЯ ГОДА (ч7)