её груди, её ноги дрожали, её слёзы смешались с её потом, её киска сжала его, горячая и мокрая.
Артём отстранился, его член был твёрдым, мокрым от неё, и он повернулся к Марии — её старое тело лежало рядом, её седые волосы разметались по подушке, её грудь — обвисшая, с тёмными ореолами — вздымалась под его взглядом. Он задрал её ночнушку, обнажая её седые волосы между ног, её мягкую попу, её складчатую кожу, и вошёл в неё сзади — с её стоном, что был хриплым, но живым. Он двигался — жёстко, с её вздохами, что становились громче, его руки сжимали её бёдра, её попу, чувствуя её тесноту, её тепло, её дрожь. Нина смотрела, её рука скользнула к себе — её пальцы вошли в её мокрую щель, её худые ноги дрожали, и она стонала — тихо, с теплом, что текло из её боли. Её стеснение боролось с её жаром, её глаза блестели, глядя на мать — её старое тело, её стоны, её смелость, что трогала её глубже, чем она ожидала.
Мария застонала громче, её старые руки сжали простыню, её попа сжала его, и она кончила — с её вскриком, что был слабым, но настоящим, её тело дрожало под ним, её тепло текло по его члену. Нина смотрела, её пальцы двигались быстрее, её худое тело выгнулось, и она кончила снова — с её стоном, что был хриплым, но живым, её слёзы капали на простыню, её киска блестела от её сока. Артём кончил в Марию — с глухим стоном, прижавшись к ней, чувствуя, как её тепло сливается с его, как её тело дрожит под ним, как Нина смотрит, её дыхание смешивается с их.
Они лежали втроём, их тела — худое Нины, старое Марии, крепкое Артёма — дрожали в полутьме, их дыхание смешивалось, их пот и слёзы стали их новой правдой. Нина шепнула, её голос дрожал от смеси боли и тепла:
— Это… странно… и грязно. Но… я вас не отдам никому.
Мария коснулась её руки, её старые пальцы дрожали, но грели, и она шепнула:
— Прости… дочка. И… спасибо.
Артём обнял их обеих, чувствуя их тепло, их боль, их любовь, что стала их новой тенью — странной, живой, разломанной, но их. Кровать скрипела под ними, тишина дня обняла их, и их семья — тайная, сложная, страстная — стала их новым началом.
Прошла неделя с того дня, когда Нина легла между ними, открыв их странный союз — жаркий, неловкий, живой. Их квартира стала их гнездом — тесным, скрипящим, пропитанным запахом пота, мыла и их страсти. Артём жил для них — Нины, чьё худое тело дрожало под ним, и Марии, чья старость не гасила её смелость. Нина уходила на фабрику, но их дни и ночи принадлежали их троице — их тела, их стоны, их тепло сливались в ритме, что стал их новой правдой.
Тот день был душным, солнце лило свет через мутное стекло, и Нина вернулась с работы раньше, её худые плечи сгорбились под кофтой, её тёмные волосы прилипли к бледному лицу, её усталые глаза блестели от жары. Она бросила сумку на пол, её шаги были лёгкими, но твёрдыми, и она нашла их в спальне — Артём чинил лампу, его крепкие руки сжимали отвёртку, Мария лежала на кровати, её ночнушка задралась до бёдер, её седые волосы разметались по подушке, её грудь — обвисшая, с тёмными ореолами — вздымалась под тканью.
— Ну что… опять? — сказала Нина тихо, её голос дрожал от смеси усталости и желания,
Негодяи. Часть 8