Я не оттолкнул. Я притянул её к себе ещё крепче, чувствуя, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птицы.
Тишина повисла густая, сладкая, как дым от дешёвых сигарет. И в этой тишине она, наконец, почувствовала то, что скрывал мое молчание. Не отвращение. Не осуждение. Моё тело выдавало меня с головой. Я был возбуждён, и это возбуждение было таким же диким и неконтролируемым, как и её истории.
Лена медленно, приподнялась на локте и посмотрела на меня в полумраке. Её глаза, ещё блестящие от слёз, теперь изучали моё лицо с новым, непонятным ей выражением.
— Сань... — прошептала она сдавленно. — Ты чего?
Я не смог ничего сказать. Я только взял её руку и прижал к своей груди, чтобы она почувствовала бешеный стук моего сердца, а потом повёл её ниже, под одеяло, туда, где моё тело кричало правду громче любых слов.
Её пальцы дрогнули, коснувшись меня, и она резко выдохнула, будто обожглась.
— О Боже... — в её голосе прорвалось изумление, смешанное с облегчением и какой-то дикой, животной радостью. — Тебе... тебе что это нравится? Нравится слушать про это? Как я…
Она не дождалась ответа, потому что он был очевиден. Вместо этого она стала смеяться одновременно плакать вытирая слезы — тихо, хрипло, как-то по-кошачьи, и этот смех был полон совсем другого понимания.
— Да ты же... ты же просто — прошептала она, уже опускаясь ко мне, и её губы нашли мои в темноте. Этот поцелуй был не таким, как обычно. В нём не было нежности или робости. Он был жадным, познающим, полным нового знания друг о друге. Мы срывали с друг друга последние маски, и под ними оказывалась не грязь, а какая-то первозданная, грубая правда.
— Расскажи ещё, — вырвалось у меня, когда мы перевели дух. — Я хочу всё знать. Всё.
И она рассказывала. Шёпотом, горячим дыханием в ухо, пока комната вокруг переставала существовать. Она рассказывала откровеннее, детальнее, видя, как от каждого её слова, от каждой низкой, срывающейся нотки, во мне всё закручивается в тугой, огненный клубок. Она не стыдилась больше. Она сознавалась, соблазняла, мучила и дразнила меня картинами своего прошлого, и я ловил каждое слово, каждый стон, вырывавшийся у неё теперь уже от моих прикосновений.
Она была права. Я не был романтиком в её понимании. В тот момент я был самец, который получил себе в самку, не застенчивую девочку, а женщину с огнём внутри, и это знание сводило с ума. Оно делало её в тысячу раз желаннее.
И когда мы наконец слились в темноте, это было не подтверждением того, что мы живы. Это было празднование того, какие мы есть. Грязные, выжившие, с поцарапанными душами и дикими желаниями. И это было идеально.
После, лёжа в поту и прислушиваясь к её ровному дыханию, я понял, что наш союз скрепило не что-то возвышенное, а вот это — грязный асфальт базара, общая жестяная банка с деньгами и вот эти тёмные, постыдные, такие живые истории. Мы были двумя половинками одного целого, вырубленными не из мрамора, а из самого крепкого гранита, который только можно найти в этих развалинах. И я не променял бы это ни на какую другую любовь.
Она лежала, запрокинув голову на мою руку, и смотрела в потолок. Тишина была обжигающе громкой после её откровений. Я чувствовал, как по её телу пробегает мелкая дрожь — от напряжения или от холода.
— Сань... — её голос прозвучал тихо, неуверенно, будто она боялась спугнуть что-то хрупкое, что родилось между нами в эту ночь. — А
Как это было у меня