другой вид. Это... — она ткнула пальцем в груду «Сникерсов», — это для ларька. Для настоящего. Она вдруг обняла меня, прижалась всем телом, ища защиты и тепла. — А может... давай и вправду ларёк откроем? — прошептала она, и в её голосе слышалась не робкая надежда, а уже почти сформировавшаяся решимость.
Я посмотрел на неё — на её сияющие, серьёзные глаза, на ее еще слегка припухшие от поцелуев губы, на всё это её хрупкое, несгибаемое существо, которое только что прошло через ад и вышло из него с идеей о ларьке. И что-то во мне щёлкнуло.
— А давай, — вдруг сказал я. Просто и ясно. — Давай. Она замерла, не веря своим ушам.
— В смысле? — выдохнула она. — В прямом. У меня... у Вовки, моего друга, дядька в авторитете. Я попрошу его помочь. Устроить место, решить вопросы.
Её глаза расширились до предела. В них был не просто восторг — было обожание, преданность, какое-то дикое, животное счастье. В тот момент я понял всё. Понял, что всё, что она делала там, в том пыльном складе, она делала ради этого взгляда. Ради того, чтобы мы могли вот так сидеть и строить планы. Ради нас.
— И завтра, — добавил я, уже сам захваченный этой новой, сумасшедшей перспективой, — мы поедем знакомиться ещё. И расширять ассортимент нашего ларька.
Она не сказала ни слова. Она просто смотрела на меня, и по её лицу текли слёзы. Тихие, безудержные. Потом она сдавленно всхлипнула, бросилась на меня, уткнулась лицом в моё плечо и стала плакать, всё её тело сотрясали рыдания.
— Спасибо тебе, Сань... — она говорила сквозь слёзы, её голос был сломанным и детским. — Я не ошиблась в тебе... Я думала, что всё... что ты бросишь меня... что я сделала всё неправильно, что я переборщила... ты только мой... мой любимый...
Я обнял её, прижимая к себе, гладил по мокрым от слёз и душа волосам, целовал макушку. И впервые за весь этот долгий, безумный день почувствовал себя не мальчиком, которого водят за нос, не подкаблучником, не униженным наблюдателем, а мужчиной. Её мужчиной. Тем, кто принимает её всю. Такую, какая она есть. Со всей её болью, её расчётом, её дикой, всепоглощающей любовью.
— Никуда я не денусь, и не отпущу я тебя никогда— прошептал я ей в волосы.
Она фыркнула носом сквозь слёзы, подняла на меня заплаканное, размазанное, но бесконечно прекрасное лицо. Мы сидели так ещё долго, среди разбросанных шоколадок, и строили планы. О ларьке. О деньгах. О будущем. Оно вдруг перестало быть туманным и пугающим. Оно стало конкретным, пахнущим орехами и карамелью. И ради него, как выяснилось, можно было пережить что угодно. Даже самое страшное и самое постыдное. Особенно — если ты не один.
Дверь щёлкнула ключом, и в квартиру ввалились усталые голоса родителей.
— О, вы уже дома! — устало улыбнулась мать, снимая пальто и замечая нас с Ленкой. Лена тут же вскочила, чтобы помочь ей с сумками, ловко подобрав с пола упавшую газету отца. Она была воплощением скромности и заботы.
— Садитесь, садитесь, уже все, — засуетилась мать, — пюрэшку вот сейчас разогрею, с котлетками, вот с нашей столовой сегодня вынесла, сказала она гордясь собой.
Отец, тяжело дыша, опустился на стул напротив меня. — Ну, как вы тут? — спросил он, закуривая свою вечную «Беломорку». Дым заклубился под потолком, затягивая, маскируя все остальные запахи.
Лена, села на стул рядом со мною и незаметно ткнула меня коленкой под столом. Её лицо было абсолютно спокойным, даже немного сонным.
Как это было у меня