струями воды снова стать просто нами — Саньком и Ленкой, а не теми, кем мы были сегодня. Я поднял её на руки — она была удивительно лёгкой, как пёрышко, — и пронёс в ванную. Воздух там был ещё влажным и прохладным. Она, соскользнула с моих рук на кафель и, не глядя на меня, скинула с себя просторную футболку. И тут я увидел всю её. Всю правду сегодняшнего дня, отпечатавшуюся на её коже. Несколько тёмно-багровых засосов выделялись на бледной коже её груди, как клеймо. На внутренней стороне бёдер, на ее нежной коже, уже проступали синеватые пятна — отпечатки чужих, грубых пальцев, что безжалостно раздвигали их. Но больше всего, видимо, досталось её самой сокровенной части. Той, которую я знал нежной, скрытной и всегда желанной. Сейчас она была совсем иной. Отёкшая, покрасневшая, будто воспалённая от бесконечного, грубого трения. Лепестки, обычно нежные и упругие, выглядели утомлёнными и припухшими. Всё это вместе было живым, болезненным свидетельством того, через что она прошла. Это не были повреждения в прямом смысле — не было ран, не было крови. Это была усталость плоти, её молчаливый крик о перенапряжении, физическая память о слишком многих, слишком быстрых и слишком безразличных вторжениях.
Я не смог сдержать тихого, сдавленного вздоха. Не от отвращения — никогда. От острой, пронзающей жалости и чувства вины, что сжимало горло. Моя рука сама потянулась, чтобы коснуться, не причиняя боли, просто погладить, как гладят ушибленное место, пытаясь унять страдание. Но я остановился в сантиметре, боясь сделать ей больно даже от самого лёгкого прикосновения.
Она поймала мой взгляд, полный боли и вопроса, и тихо покачала головой. — Не смотри так, — прошептала она. — Всё пройдёт. Просто... помоги мне всё это смыть.
Её голос дрогнул, и в её глазах, наконец, блеснули непролитые слёзы — не наигранные, не для кого-то, а только для нас двоих, здесь, в нашей ванной, куда не мог дотянуться никто чужой. Мы залезли в ванну и включили душ. Тёплая вода хлынула сверху, окутывая нас плотным, струящимся занавесом. Мы не говорили ни слова, просто стояли, обнявшись, подставив лица и тела под живительные струи. Вода смывала с кожи пот, пыль рынка, запахи чужих тел и сигарет, а вместе с ними, казалось, утекала и часть той усталости и грязи, что въелась в саму душу. Я взял мочалку, намылил её до густой, душистой пены и стал бережно, с почти религиозной нежностью, мыть Ленку. Я проводил ею по её плечам, спине, рукам, смывая каждый намёк на сегодняшний день. Она стояла неподвижно, закрыв глаза, и позволяла мне это делать, её лицо постепенно расслаблялось, напряжение уступало место тихому, почти блаженному умиротворению. Вода окончательно смыла с неё всё лишнее, всю шелуху сегодняшнего кошмара, обнажив ту самую, настоящую Лену.
Вдруг мыло выскользнуло у меня из рук и упало на дно ванны. Я присел, чтобы поднять его, и оказался прямо перед ней. Её киска была прямо перед моим лицом, всё ещё чуть припухшая, но уже чистая, сияющая каплями воды. Без единой мысли, повинуясь лишь порыву нежности и желания залечить всё, что было, я нежно, почти благоговейно поцеловал её.
Лена только тихо вздохнула, и её пальцы сплелись в моих мокрых волосах, не толкая и не притягивая, просто лаская. Тогда я взял её ногу и мягко поставил её на бортик ванны. Теперь я видел её всю, целиком, открытую и доверчивую. Её половые губы были разведены чуть в стороны, податливые и беззащитные. Она была такой натруженной и от этого — бесконечно манящей, самой желанной. Я
Сказка о меховом рабе