не смог удержаться. Я прильнул к ней губами и языком, нежно, но настойчиво. Я ласкал её, раздвигая нежную, уставшую плоть, засовывая язык внутрь, пытаясь добраться до самой её сути, смыть всё до последней капли не памятью, а новым, нашим чувством. Лена стонала. Громко, безудержно, без всякой наигранности. Это были стоны облегчения, признания, чистого, животного удовольствия. Её пальцы впились в мои волосы, её тело изгибалось в такт движениям моего языка. Внезапно её стоны перешли в сдавленный крик, её бёдра затряслись в моих руках, и она вся напряглась, а затем обмякла, медленно сползла по стенке ванны и осела на дно, тяжело дыша.
Она сидела, обняв свои колени, капли воды стекали по её лицу, смешиваясь со слезами. Потом она подняла на меня взгляд. Он был таким, каким я не видел никогда прежде — полным безграничного удивления, благодарности и какой-то почтительной нежности. — Сань... — прошептала она, её голос дрожал. — Мне так... так не делал ещё никто. Это было так... по-настоящему. Приятно. Она прижалась ко мне мокрой, тёплой щекой. — Спасибо тебе, родной. Ты самый лучший. Я люблю тебя.
В этих простых словах, сказанных тихим, срывающимся шёпотом в шуме льющейся воды, было больше исцеления, чем во всех лекарствах мира. Мы сидели на дне ванны, обнявшись, два уставших, израненных, но нашедших друг в друге спасение человека. И этот момент принадлежал только нам.
Наконец мы легли в постель, в прохладу простыней, решив не дожидаться родителей и попытаться заснуть, чтобы хоть как-то завершить этот бесконечный день. Лена сразу же прильнула ко мне, закинув ногу на меня, прижавшись всем телом, как будто пытаясь найти защиту или впитать в себя моё тепло. Её дыхание поначалу было ровным, но скоро стало сбиваться.
— Грудь болит, — тихо пожаловалась она, её голос прозвучал глухо в тишине комнаты. — Соски ноют... Они так высасывали... как будто хотели молоко из меня выдоить...
Я молчал. Слова застревали в горле комом. Я просто лежал, уставившись в потолок, в темноте которого проносились обрывки сегодняшних ужасов.
— Их было так много, Сань... — она прошептала уже срывающимся, надтреснутым голосом, и её пальцы вцепились в мою майку. — Так много...
Моя рука лежала на её бедре. Почти самопроизвольно, ища хоть какую-то связь, хоть какую-то точку опоры, я коснулся её промежности ладонью. Она была вся мокрая. От неожиданности я даже приподнял голову и посмотрел на неё в полумраке.
— Лен... Ты что? Тебя... это возбуждает? — спросил я, и в моём голосе прозвучало не осуждение, а скорее растерянное недоумение.
Она резко, словно обожжённая, спрятала своё лицо у меня на груди, уткнувшись в меня лбом. —Да, Сань... — её голос был едва слышен, полный стыда и смятения. — Я ничего не могу с собой поделать... Я наверное и вправду шлюха... Я не могу долго без этого... а ещё больше... — она сделала глубокий, дрожащий вдох, — я хочу, чтобы меня трахали. Сразу много парней. Чтобы не оставалось ни одной свободной дырочки...
Она замолчала, а потом её тело содрогнулось от тихих, подавленных рыданий. — Саааань, меня лечить, наверное, надо... Я такая дура... ненормальная...
Она плакала, уткнувшись носом мне в плечо, её слёзы были горячими и солёными. В её словах была не просто похоть. Это была исповедь, крик запутавшейся души, смесь животного желания, острой потребности в сексе и горького, унизительного стыда за эти желания. Она не понимала себя, боялась самой себя, и в этом была её главная боль. Мы лежали несколько минут. Её тихие рыдания постепенно стихли, сменившись прерывистым, но ровным дыханием.
Как это было у меня