жгучее, всепроникающее осознание их взглядов. Они изучали каждый сантиметр, каждое движение, каждую малейшую реакцию.— Кончай тереться, как испуганная школьница! — резко приказала Пэнси. — Трахни себя, как там тебя обычно трахают. Глубоко. Покажи, на что годится дыра грязнокровки. И сиську свою покрути.
Я вздрогнула и, собрав пальцы в жесткий пучок, ввела их в себя. Ощущение было грубым, растягивающим. Моё тело давно привыкло к грубости. Но это было по-скотски примитивно. Левой рукой я ухватила сосок и начала крутить его, как приказали — жёстко, до острой боли.
— Эффективно, но без изящества, — констатировала Пэнси с явным, почти эстетическим удовольствием. Она откинулась на спинку дивана, сложив руки на груди. — Видите, девочки? Чистая животная функция. Никаких лишних мыслей, никакой ложной стыдливости. Как механизм. Вставила — двигай. Очень... показательно.
Я ускорила движения пальцев внутри себя, уже не думая ни о чём, кроме чудовищной цели — достичь на их глазах того, что они требовали. Моё дыхание, до этого ровное и подавленное, стало слышным — глухими, короткими выдохами в такт движению руки.
— Движения стали быстрее, — заметила Астория. — Старается.
Я двигала рукой минуту, две, пять... Тело начало откликаться. Влага, густая и тёплая, выделилась внутри, облегчая скольжение, но делая его ещё более постыдным. Низ живота сжался знакомым, ненавистным сейчас спазмом — предвестником того, чего они так ждали. Это было отвратительно. Но физиология работала.
— Близко, — глухо произнесла Миллисент, и в её голосе я услышала то же злорадное удовлетворение, что и раньше.
— Помни, что крикнуть, — напомнила Пэнси, и её тон был насыщен триумфом.
Волна накатила, чудовищная, животная, лишённая всякого намёка на удовольствие. Это был просто мощный, конвульсивный спазм организма, физиологический выброс, доведённый до предела унижением и насилием над собственной волей. Моё тело выгнулось дугой, мышцы живота и бёдер напряглись до дрожи. И в момент этой насильственной, пустой кульминации, захлёбываясь, срывая голос, я выкрикнула в леденящую тишину комнаты
— ГРЯЗНОКРОВНОЕ ЖИВОТНОЕ КОНЧИЛО!
Крик затих. Я рухнула на бок, дрожа.
Раздались смешки и издевательские аплодисменты.
Пэнси встала.
— Ну вот, — произнесла она с глубоким удовлетворением. — Наконец-то. Ты наконец-то стала тем, кем всегда должна была быть. Просто грязнокровным животным, которое знает своё место. На полу.
Астория и Миллисента тоже поднялись и собрали чайный сервиз обратно в свою зачарованную сумку.
— Было... исчерпывающе, — сказала Пэнси от двери. — Все вопросы о тебе сняты. Оставайся там, где есть.
Они ушли. Я лежала на полу. В комнате пахло чаем, духами, грязью и мной. Я чувствовала себя осквернённой. Но они очень хорошо заплатили. И я отработала каждый кнат.
Глава десятая
Он вошёл так, будто входил в собственный офис после удачной сделки. Уверенной, широкой походкой человека, привыкшего к простору. Кормак Маклагген отлично вписывался в мрачный интерьер «Катарсиса», потому что нёс с собой ауру бесхитростного, денежного успеха. На его плечи была накинута мантия, а под ней был дорогой, явно сшитый на заказ, костюм, идеально сидевший на его мощной, тренированной фигуре. Он всегда был крупным, еще в школе. А сейчас, в двадцать семь, его плечи и грудная клетка раздались, приобрели солидную ширину — телосложение человека, способного загородить собой ворота. От него пахло дорогим одеколоном с нотками сандала и кожи, свежим воздухом и тем, особым, запахом благополучия.
Он остановился, кинул на меня оценивающий взгляд. Его голубые глаза, всегда казавшиеся немного пустыми, теперь светились торжеством, но в их глубине мелькало и нечто иное — любопытство, смешанное с тем странным удовлетворением, которое испытывает коллекционер, нашедший редкий экземпляр.
— Ну-ну, — произнёс он, и губы его растянулись в широкой улыбке. — Гермиона Грейнджер.
Я и Дик