Ольга сползла с унитаза на пол. Ноги не держали. Она сидела на холодном кафеле, юбка задрана, белье насквозь мокрое, и внутри была пустота. Ни раскаяния. Ни стыда — стыд придет позже. Сейчас было только опустошение, облегчение и странное, темное счастье.
Она была шлюхой. Старой давалкой. И это было именно то, чего она хотела услышать.
— Господи, — прошептала она в пустоту. — Что со мной?
Вопрос был риторическим. Она уже знала ответ. С ней происходило то, что она так долго давила внутри: она больше не хотела быть обычной. Она хотела быть желанной. Хотела, чтобы ее хотели — пусть даже грязно, унизительно, запретно.
Ольга поднялась, поправила одежду, глянула в зеркало. Из отражения смотрела миловидная женщина с голубыми глазами и растрепанными светлыми волосами. Никто бы не догадался. Ни одна живая душа.
Она взяла портфель, отперла щеколду и выскользнула в коридор. Через десять минут она сидела в учительской и спокойно заполняла журнал. И только легкий румянец на щеках выдавал ее — но коллеги списывали это на духоту.
Когда она вернулась домой вечером, то первым делом поцеловала мужа в щеку, поинтересовалась, как дела у Инги на работе, и ушла переодеваться.
Обычный день. Обычная жизнь. Обычная тайная извращенка.
— --
Ночь с 3 на 4 июня
Дом погрузился в глубокую, вязкую тишину — ту, что наступает после полуночи, когда даже холодильник перестает гудеть. Ольга спала на своей половине кровати, отвернувшись к стене. Александр лежал на спине, глядя в темный потолок, и только полчаса назад смог забыться тревожным, поверхностным сном. Этажом выше, в своих комнатах, Диана и Алиса тоже спали. Алиса — раскинувшись поперек кровати, с наушником, выпавшим из уха. Диана — свернувшись в тугой клубок, прижимая к груди край подушки.
Никто из них не знал, что этой ночью их сны придут из одного и того же темного источника — из глубин их собственных подавленных желаний.
— --
Сон Александра
Ему снилось, что он стоит в центре своей кондитерской. Но все здесь было неправильным. Свет — приглушенный, красноватый, как в фотолаборатории. Витрины заполнены не пирожными, а чем-то темным, шевелящимся, живым. Воздух густой, сладкий до тошноты.
За его рабочим столом сидела Алиса. Голая. Розовые волосы рассыпаны по плечам, спина прямая, как на том фото из анкеты. Она месила тесто — медленно, чувственно, погружая в белую массу пальцы по самые запястья, и с каждым движением тесто издавало влажный, чавкающий звук.
— Папа, — сказала она, не оборачиваясь, — посмотри, какое тесто послушное. Мягкое. Мнется как живое.
Он хотел ответить, но горло перехватило. Алиса повернулась на стуле — медленно, как в кино, кадр за кадром. Грудь у нее была точно как на тех снимках: небольшая, девичья, с бледно-розовыми сосками, сейчас напряженными и темными от возбуждения. Она взяла горсть теста и медленно, глядя ему прямо в глаза, провела им по своей груди. Белая полоса осталась на коже, медленно поползла вниз.
— Попробуй, — прошептала она. — Ты же кондитер. Попробуй свой продукт.
Александр сделал шаг вперед. Ноги двигались как в густом сиропе. Он понимал, что это сон, понимал, что все неправильно, преступно, чудовищно, но тело не слушалось. Он протянул руку к ее груди, коснулся теста — оно было теплым, почти горячим, пахло ванилью и чем-то еще, мускусным, животным, запретным.
— Я знаю, что ты сохранил мои фото, — сказала Алиса, и голос ее звучал одновременно по-детски и по-женски. — Я знаю, что ты смотрел на них. Смотрел на меня. Я хочу, чтобы ты смотрел еще.
Она раздвинула ноги. Там, между бедер, не было ни волос,
Мой брат Никита. Часть 3 - Мы.