Фантазия разворачивалась сама. Дверь распахивается. На пороге — трое старшеклассников. Замирают, увидев ее. А она не может пошевелиться — юбка задрана, грудь выставлена, на лице ужас пополам с желанием.
«Смотрите-ка, Ольга Андреевна», — говорит один, тот, что понаглее. — «Вот вы где. А мы вас везде ищем».
«Какая шлюха», — цокает второй. — «Прямо в мужском туалете. Не терпится?»
«Давалка старая», — смеется третий. — «А сиськи-то ничего. Для ее возраста — вообще огонь».
Они обступают ее. Смотрят. Она пытается прикрыться, но кто-то отводит ее руки. Они смеются, оскорбляют ее — грязно, безжалостно, с подростковой жестокостью, — и одновременно расстегивают ширинки. Они будут дрочить на нее. Прямо здесь. Прямо сейчас.
Ольга закусила губу, пальцы двигались быстро, лихорадочно. Она была уже почти на грани, где-то на самом краю, когда...
Хлопнула входная дверь.
Ольга замерла. Пальцы застыли. Сердце остановилось.
Голоса. Мужские, молодые, с ленцой. Двое, нет, трое. Вошли, смеются над чем-то, хлопают друг друга по плечам. Запахло сигаретным дымом.
—. ..и Баженова опять со своей физикой задолбала, — говорил один. — «Контрольная, контрольная». Я б ее проконтролировал. В горизонтальной плоскости.
Гогот.
— Ну ты и урод, Мирон. Баженовой полтос. Она тебе в бабушки годится.
— А чё? Фигура еще норм. Но молодая географичка — вот это тема. Ленка. Я б ей вулкан показал.
— Ты сначала карту России найди.
Они ржали. Ольга сидела ни жива ни мертва, прижимая ладонь ко рту. Палец во влагалище замер, но убрать его она боялась — любое движение могло выдать. Внутренние мышцы непроизвольно сжимались вокруг собственного пальца, и от этого постыдного, беззвучного ощущения хотелось провалиться сквозь кафель.
— Слушайте, а я бы Ольгу Андреевну трахнул.
Она узнала голос. Кирилл Сомов. Десятый класс. Хорошист, активист, на родительских собраниях мать его нахваливала.
— Кого? Историчку? Ты чё, Сом, она ж старая. Сорокет, наверное.
— И чё? У нее сиськи — во! Ты видел? Для ее роста — вообще космос. И она compactная такая, удобно носить. И лицо, кстати, симпатичное — не кривая, не страшная, для своих лет вообще отлично выглядит. Я б вдул.
Ольга зажмурилась. От унижения кровь прилила к щекам, к груди, к низу живота. Палец снова начал двигаться — медленно, почти незаметно, но она больше не могла остановиться.
— Она ж замужем, — заметил второй.
— И чё? Я его видел, когда он ее встречал. Вполне нормальный мужик — не коротышка, повыше меня будет. Крепкий такой. Но это не важно, — голос Кирилла стал мечтательным, — главное, что ей, может, остроты не хватает. Скучно дома, борщи да пельмени... а тут я — молодой, горячий. Вот и бегает с такими голодными глазами. Я б удовлетворил.
— Фу, Сом. Но сиськи да. Пятерочка. Я б подержался.
— За что пятерочка? — спросил третий, и Ольга поняла, что они обсуждают ее грудь как оценки в дневнике. — За размер? Или за форму?
— За все. Ты смотрел, когда она в белой блузке? Там, если свет падает, всё видно. Я один раз чуть с парты не упал. И лицо приятное, улыбается она хорошо. Не как эти старухи.
Смех. Звук спускаемой воды. Один из них пошел мыть руки — зашумел кран.
А Ольга кончала. Беззвучно, в ладонь, зажав рот до боли, содрогаясь всем телом на пластиковом сиденье. Оргазм прокатился волной — острый, почти болезненный, смешанный со стыдом и диким, животным наслаждением. Она слышала, как три подростка обсуждают ее сиськи, лицо, возраст, ее мужа, ее доступность, а ее тело билось в конвульсиях от этого.
Лето изменившее всё! (Часть 9)