Но сон не уходил. Он стоял перед глазами: Инга на коленях, ее губы на бедре, ее шепот: «Можно?».
Диана легла обратно и долго смотрела в потолок, пытаясь понять, что делать с этим знанием. Оно было слишком большим. Слишком опасным. И слишком желанным, чтобы от него отказаться.
«Завтра. Я просто посмотрю на нее завтра. Может, пойму».
— --
Сон Алисы
Алисе снилось, что она играет на пианино. Тот самый до-мажорный Бах, которого репетировала днем. Пальцы бежали по клавишам привычно, машинально, а сама она ждала.
Дверь открылась без стука. Вошел отец.
Он был таким, каким она его помнила из детства — не тем усталым мужчиной с морщинами у глаз, а молодым, сильным, с тем особенным блеском в глазах, который она видела, когда он смотрел на маму. Давно. Очень давно.
— Продолжай играть, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, совсем не отцовским. — Не останавливайся.
Она продолжала. Бах, прелюдия. Пальцы двигались, а тело жило отдельной жизнью. Она чувствовала его взгляд — он стоял сзади и смотрел на ее спину, на шею, на то, как двигаются лопатки под тонкой тканью домашнего платья.
— Ты знаешь, зачем я здесь.
— Знаю, папа.
Он подошел вплотную. Его руки легли ей на плечи — тяжелые, теплые, пахнущие ванилью и мукой. Большие пальцы погладили шею там, где бился пульс. Алиса продолжала играть, но музыка уже ломалась, пальцы соскальзывали, ритм рассыпался.
— Не останавливайся, — повторил он и убрал руки с ее плеч, чтобы взять ее за талию. Поднять. Посадить на крышку пианино, которая отозвалась гулким, диссонансным аккордом.
Теперь она была выше него. Его лицо — на уровне ее груди. Он смотрел снизу вверх, и в голубых глазах была та же мука, что и у нее. Тот же стыд. Тот же голод.
— Ты показывала себя другим, — сказал он тихо. — Чужим мужчинам. Ты думала, я не узнаю?
— Я знала, что узнаешь, — ответила Алиса. Во сне она не боялась. Во сне все было правильно. — Я хотела, чтобы ты узнал. Хотела, чтобы ты увидел. Чтобы ты понял.
— Понял что?
— Что я твоя. Всегда была твоей. С восьми лет.
Он закрыл глаза. На лице его промелькнула боль, но лишь на секунду. А когда открыл их снова, в них было только желание — темное, беспощадное, отцовское желание.
— Тогда покажи мне, — сказал он. — Не для камеры. Для меня.
И Алиса раздвинула ноги. Платье задралось. Под ним не было ничего — она никогда ничего не носила под домашней одеждой. Гладкая, розовая, влажная. Для него. Только для него.
Он смотрел. Потом наклонился. И когда его дыхание коснулось самой чувствительной точки ее тела, Алиса закричала — громко, без стыда, не сдерживаясь.
Собственный крик ее и разбудил.
Она лежала поперек кровати, простыня сбилась, подушка на полу. Сердце колотилось как после спринта. Во рту пересохло. Трусиков на ней действительно не было, и бедра были мокрыми — она кончила во сне так сильно, что до сих пор чувствовала пульсацию внутри.
Алиса медленно села, откинула с лица липкие пряди. В окно уже сочился серый предрассветный свет.
— Охуеть, — сказала она вслух. Без стыда. С уважением к собственному подсознанию.
Сон был подарком. Подтверждением. Она хотела его — хотела так, что даже спящий мозг не находил для этого других образов. И он хотел ее. Во сне — точно хотел.
«А в реальности?»
Она вспомнила его взгляд за завтраком пару дней назад. То, как он смотрел на нее — дольше обычного, тяжелее. Может, она не одна такая. Может, он тоже борется.
Лето изменившее всё! (Часть 9)