«Я сегодня смотрела кухню изнутри. Серьёзно, это как оркестр. Только вместо скрипок — кастрюли. Я нарисовала их всех. У них столько эмоций, когда получают рисунок. Радость, удивление, шок. Это так приятно, видеть это. И так необычно...
«Ты делаешь людей счастливыми. Привыкай».
«Я скучаю по тебе. Очень».
«Я тоже. Ужасно. После сессии я тебя украду на целые сутки».
«Ловлю на слове».
В четверг Диана прислала ей селфи — усталое, но улыбающееся, с учебником в руках и растрёпанным рыжим хвостом. «Я тут зубрю гражданское право и думаю о тебе. Это сложно совмещать».
Инга ответила: «Ты красивая, даже когда замученная. Я повесила твой портрет над своей кроватью. Медведь одобрил».
И Диана, сидя в душной библиотеке, глупо улыбалась в телефон, пока однокурсница не пихнула её локтем: «Эй, ты чего сияешь?»
Каждый вечер, ложась в пустую постель, она перечитывала их переписку. Инга была где-то там, в центре города, в роскошном ресторане, и рисовала десерты. А Диана лежала в темноте и представляла, как обнимает её. Как целует в затылок. Как шепчет: «Ты моя». И засыпала с телефоном в руке, надеясь, что завтрашний день принесёт ещё одно сообщение.
— --
Алиса. Воспоминания, фантазии и переписка
Алиса проводила эту неделю в странном, взвинченном состоянии. Дом был тих и пустоват. Диана пропадала на учёбе. Родители работали или ходили на свои загадочные «свидания», с которых возвращались заполночь и тихо скрипели кроватью в спальне (Алиса все прекрасно слышала). Она была предоставлена самой себе — а это всегда было опасным сочетанием.
Она много думала об отце. Тот случай в коридоре — полотенце, соскользнувшее с плеч, его взгляд, расширенные зрачки, секунда, растянувшаяся в вечность, — всплывал в памяти снова и снова, и каждый раз внизу живота становилось горячо. Она вспоминала, как он смотрел на неё. Был ли это просто шок? Или что-то ещё? Она перебирала детали, как чётки: его дыхание, ставшее чаще, то, как он замер, не в силах отвести глаз, то, как она нагнулась за полотенцем, показав ему всё.
«Он хотел меня, — думала она, лёжа в кровати днём, когда никого не было дома. — Хотя бы на секунду. Я видела. Это было настоящее желание».
Она представляла, как могло бы быть иначе. Что если бы она не убежала? Если бы не нагнулась за полотенцем, а просто стояла и давала ему смотреть? Если бы сделала шаг вперёд? «Папа...» — прошептала бы она. И он бы не выдержал. Его руки легли бы ей на плечи. Прижали к стене. Его губы...
Она мастурбировала на эту фантазию — бурно, жадно, снова и снова доводя себя до ярких, почти оргазмов. Сходила с ума. А после лежала, обессиленная, и думала: «Я должна это повторить. Не случайно. Специально. Подстроить так, чтобы он снова увидел меня. Чтобы не просто мельком, как тогда. Чтобы... больше».
— --
Она продолжала переписываться с «Андреем». После того как отправила ему те два видео — исповедальные, страшные, — она ждала, что он исчезнет. Но он остался. И стал писать даже чаще.
«Ты не извращенка. Ты просто... ты. Живая, настоящая, со своими желаниями. И я хочу продолжать узнавать тебя. Такую, какая ты есть».
Эти слова стали для неё якорем. Она перечитывала их каждый день. Она рассказывала ему всё: свои фантазии (не все, но многие), свои страхи, свои сны. Он отвечал мягко, заботливо, и она чувствовала, как привязывается к нему всё сильнее. «Андрей» стал её личным дневником. Её исповедником. Её безопасным взрослым, который не осуждал.
«Я сегодня вспоминала кое-что, — написала она в четверг. — Один случай. Из-за которого всё началось. Точнее, не началось, но могло бы.
Лето изменившее всё! (Часть 9)