— Nein, — ответил Вернер. Он затушил папиросу о край тарелки — медленно, вдавливая уголёк в глину. — Сегодня я хочу тебя. А завтра — посмотрим. Может, её. Может, вас обеих. Das wird sich zeigen. Будет видно.
Он встал, обошёл стол и остановился за спиной Татьяны. Она не обернулась — стояла, замерев, чувствуя его дыхание на своём затылке, чувствуя запах табака и одеколона, чувствуя его близость всей кожей.
Его руки легли на её плечи. Тяжёлые. Горячие.
— Ты сегодня злая, — прошептал он ей в ухо по-немецки, но она поняла каждое слово. — Злая женщина — gut im Bett. Хороша в постели. Я это знаю. Mein Gott, как я это знаю.
Его пальцы сжались на её плечах — сильно, до боли. Потом скользнули вниз, по рукам, к локтям, и снова вверх, к шее. Он развернул её к себе — медленно, как куклу, — и посмотрел в глаза.
— Ты будешь раздеваться сама, — сказал он. — Oder? Или мне помочь?
Татьяна не ответила. Её руки поднялись к вороту платья — того самого, тёмно-синего, в котором она встречала его вчера, — и начали расстёгивать пуговицы. Одну за другой. Медленно. Как заведённая.
Вернер смотрел. Его глаза — холодные, голубые — следили за каждым её движением, и в них загорался тот самый огонь, о котором он говорил за чаем. Но это был не тот огонь, что горит в печи. Это был огонь, который пожирает.
Платье упало на пол.
Сорочка — тонкая, белая, с кружевом по подолу, которую она надела утром, повинуясь его приказу, — просвечивала в свете лампы, и сквозь ткань были видны очертания её тела. Пышная грудь — та, которой гордился Николай, та, которую мяли его мозолистые руки, та, которая выкормила Варю, — вздымалась под тонкой тканью. Соски — тёмные, твёрдые от холода и страха — проступали сквозь кружево.
Вернер протянул руку и провёл пальцами по её ключицам — медленно, почти нежно. Потом ниже — по груди, чувствуя, как она дрожит под его пальцами. Потом ещё ниже — по животу, по бёдрам, сминая сорочку.
— Schn, — прошептал он. — Красивая. Immer noch. До сих пор.
Он наклонился и поцеловал её — не в губы, а в шею, туда, где билась жилка, и Татьяна почувствовала его зубы — не сильно, не до крови, но достаточно, чтобы она дёрнулась и охнула.
— Не надо, — прошептала она. — Пожалуйста...
— Надо, — ответил он. — Alles muss sein. Всё должно быть.
Он развернул её лицом к столу и надавил на спину — властно, не терпя возражений. Татьяна упёрлась ладонями в столешницу — туда, где всё ещё стояла треснувшая чашка и темнело пятно от пролитого чая на вышитых петухах.
Она услышала, как он расстёгивает ремень. Услышала, как звякает пряжка. Услышала, как шуршит ткань его брюк.
— Так ты хотела меня вчера, — сказал он, задирая подол её сорочки. — Так хорошо. На столе. Как настоящая русская женщина. Buerin. Крестьянка.
Его ладонь легла на её ягодицы — горячая, шершавая, — и сжала. Татьяна закусила губу, чтобы не закричать. Не от боли — от унижения. От того, что он был прав. Вчера она сама легла на этот стол. Сама раздвинула ноги. Сама стонала — громко, так, что Варя слышала.
— Nein, — сказала она сквозь зубы. — Я не хотела.
— Хотела, — ответил Вернер. — Твоё тело хотело. Твой рот говорил "нет", а твоя...
Тени августа (Части 11 - 12)