договорил. Вместо этого его пальцы скользнули между её ног — туда, где было горячо и влажно, — и Татьяна услышала его смешок.
— Siehst du? — прошептал он. — Видишь? Твоё тело хочет меня. Даже сейчас. Даже когда ты ненавидишь меня.
И он вошёл в неё — одним движением, резко, до упора, — и Татьяна вскрикнула, и её пальцы вцепились в край стола, и треснувшая чашка подпрыгнула и покатилась, упала на пол и разбилась вдребезги, а Вернер уже двигался в ней — быстро, жёстко, ритмично, — и его пальцы впивались в её бёдра, и его дыхание обжигало затылок.
— Ты моя, — шептал он по-немецки. — Du gehrst mir. Как эта деревня. Как эта земля. Ты принадлежишь мне.
Татьяна плакала. Беззвучно. Слёзы катились по щекам, капали на скатерть, смешивались с пролитым чаем. Её тело предавало её — сжималось вокруг него, отвечало на каждое движение, и она ненавидела себя за это. Ненавидела своё тело, которое хотело его. Ненавидела свою слабость, которая позволила ему это. Ненавидела Варю — за то, что та видела её такой. За то, что Варя вообще существует и из-за неё всё это началось.
А Вернер наращивал темп. Его движения становились резче, быстрее, его пальцы впивались в её бёдра до синяков, и стол скрипел под ними.
*****
Стол ходил ходуном под ней, и каждая волна — резкая, безжалостная — бросала её грудью на жёсткое дерево. Соски, натёртые до боли о скатерть, горели огнём. Где-то под правой ступнёй хрустнул ещё один осколок, мелкий, как рыбья кость, и Татьяна почувствовала, как тёплая влага потекла по подъёму стопы. Кровь. Её кровь. Но боль была где-то далеко, за толщей воды, за гулом в ушах, за ритмичным скрипом стола, который отсчитывал каждый толчок.
Вернер дышал ей в затылок. Его дыхание было горячим и влажным, пахло самогоном и чем-то металлическим — может, кровью из прокушенной губы, может, просто железом, из которого сделаны все мужчины, пришедшие на эту землю убивать. Он не стонал. Только дышал — тяжело, размеренно, как кузнечный мех. И с каждым выдохом его пальцы сильнее впивались в её бёдра, раздвигая ягодицы, натягивая кожу до предела, пока она не начинала гореть под его ладонями.
«Schau mich an», — выдохнул он ей в ухо. Посмотри на меня.
Она не могла. Её шея не слушалась. Мышцы свело судорогой, и голова лежала на столе, повёрнутая набок, прижатая щекой к вышитым петухам. Один петух — тот, что с красным гребнем, — был прямо перед её левым глазом. Она смотрела на него. Считала стежки. Раз, два, три. Мать вышивала эту скатерть ещё до войны, когда Татьяна была маленькой, когда мир был целым, когда слово «немец» означало просто соседа с Поволжья, а не вот это.
Его член двигался в ней глубоко, до самого предела, и она чувствовала каждую вену на нём. Её тело — предавшее, проклятое тело — обхватывало его плотно, жадно, и с каждым толчком внутри неё что-то сжималось, пульсировало, жило своей жизнью. Она ненавидела это тело. Ненавидела эту мокрую, горячую плоть, которая принимала врага так, словно ждала его. Словно хотела.
«Ты течёт, — сказал Вернер по-русски, и она услышала улыбку в его голосе. — Wie eine Hndin. Как сука.»
Он вынул руку из-под её живота, и Татьяна увидела его пальцы перед своим лицом — блестящие, влажные, в тусклом свете керосиновой лампы. Он раздвинул их, и между пальцами натянулась прозрачная нить. Её смазка. Доказательство того, что её тело само просило, само готовилось, само ждало его вторжения.
Тени августа (Части 11 - 12)